Самая черная птица - Джоэл Роуз

Покойно и счастливо мы проживем,

От мирской суеты отдыхая.

— Очень мило, — сказал Хейс, одобрительно кивая.

Сисси улыбнулась; видно было, что похвала ей польстила.

— Там зашифровано тайное послание. Вы можете его разгадать, главный констебль?

Он посмотрел внимательно, но ничего не заметил.

— Что именно я должен искать?

— Прочтите первые буквы каждой строчки, сверху вниз, — проговорила Вирджиния. — Они сложатся в имя Эдди: «ЭДГАР АЛЛАН ПО». Разве вы не видите?

— Да, действительно.

— Тоже мне сыщик!

Он улыбнулся ей в ответ. Совсем ребенок, полностью занята собой и своей придумкой. Вдруг маленькая женщина вздрогнула, что-то заметив. Детектив проследил ее взгляд.

Сквозь окно он разглядел По: тот стоял в лодке и двигался к берегу, при помощи весла расчищая себе путь от водорослей.

Очевидно, поэт возвращался с одного из островков. Хейс вышел из дома; суденышко к тому моменту уже пристало к берегу. Увидев главного констебля, Эдгар остался в лодке; она качалась туда-сюда, ударяясь о камни.

Сыщик спустился с крыльца и отправился к берегу.

— Мистер По, как поживаете? — крикнул он. — Собираетесь сойти на берег? Мне нужно перемолвиться с вами парой слов.

Ответа не последовало, и бывший полицейский заговорил снова:

— Я проделал довольно большой путь, приехав из города специально, чтобы побеседовать с вами.

Лодка по-прежнему дрейфовала в нескольких ярдах от берега. Писатель стоял на планшире.

— Как вы нас нашли? — спросил он.

— А вы пытались скрыться? Мне бы очень не хотелось так думать.

— Скрыться от вас? У меня в мыслях не было ничего подобного. Бедная Сисси страдает. Я пытаюсь сделать все, что в моих силах, чтобы смягчить ее боль.

— Мы оба знаем, что, несмотря на сотни и тысячи жителей, Нью-Йорк — удивительно маленький город. Так что найти в нем кого-либо — не бог весть какой подвиг.

По в этот момент подгребал к берегу.

— Я был совершенно поглощен творчеством, — сказал он, довольно неловко выпрыгивая из лодки на каменистый берег, — хотя идея нового шедевра так и не пришла в голову. Я хотел бы объяснить все тайны мироздания, но пока что мой разум способен родить и передать перу лишь несколько жалостных строк. «Боренью, горенью, страданью, стенанью конец положило одно содроганье, — процитировал поэт, и его темные глаза заблестели. — Не ведал я в жизни ужаснее напасти, чем жажда в волнах иссушающей страсти. Болезнь — лихорадка, головокруженье — прошли, миновало души исступленье».[32]— Эдгар с трудом улыбнулся, оставшись при этом столь же мрачным. — Вот видите, главный констебль, — заметил он, — все не так уж плохо.

Мужчины стояли рядом, глядя на реку.

— Когда-то я установил рекорд, — сказал По, — проплыл шесть миль против течения по реке Джеймс. А однажды выиграл национальную награду по прыжкам в длину с места.

— Что вы говорите! — покачал головой Хейс.

Писатель помолчал, затем продолжил:

— Ко многим из знакомых мне женщин повелительница Смерть явилась слишком рано. Едва в них расцветала жизнь, как ее забирали. Что я должен думать по этому поводу?

— Мэри Роджерс вы относите к их числу?

— Знаете, что сказала моя дорогая маленькая женушка? — промолвил поэт, казалось, изо всех сил стараясь проигнорировать этот вопрос. — Она обещала, что после смерти вернется и станет моим ангелом-хранителем.

— Уверен, Сисси так и сделает, если представится возможность, — сказал Хейс.

По посмотрел сквозь него каким-то нездешним взглядом, после чего, вытащив лодку на берег, побрел по выложенной камнем дорожке к маленькому белому дому.

— Вы думаете, это правда, главный констебль? Думаете, мне нужна защита с того света?

— Вам это лучше знать. Есть ли на вашей душе грех, из-за которого может потребоваться защита в ином мире? Надеюсь, сэр, что нет.

По возвращении в дом Хейса больше всего поразила не теснота, в какой жила бедная семья По, а порядок и чистота, царившие повсюду. Благородное и упорное желание миссис Клемм устроить своим детям достойные, если не безупречные, условия существования.

Сыщик неожиданно вспомнил, что покойная жена тоже любила порядок, и его охватила печаль.

Вскоре явилась сама пожилая дама, с полным подолом репки и листьев одуванчиков, сорванных в поле. Увидев детектива, она помрачнела, но вела себя вежливо и сердечно. Извинившись, объяснила, что овощи предназначены для Эдди, но обещала сходить и набрать еще: ведь главный констебль останется на ленч?

Гость попросил хозяйку не беспокоиться, заявив, что никак не сможет остаться.

Из вежливости Мадди стала расспрашивать сыщика о здоровье его дочери: Ольга несколько раз была на Эмити-стрит вместе со «звездными сестрами», навещавшими Сисси из сострадания.

Наконец миссис Клемм вернулась к плите, где уже варился «одуванчиковый суп», как она это называла, хотя Хейс заметил, что у нее нет ни куриного бульона, ни соленой свинины.

Вирджиния, вероятно, заснула на своей соломенной постели; однако, собравшись уходить, констебль услышал, как она ворочается там и заходится душераздирающим кашлем.

Из-за болезни девушке предоставили комнату в задней части дома; любимица семьи, кошка Катерина, ласково мурлыкала у нее на постели.

Мадди и Эдгар жили вместе в комнате с односпальной кроватью, примыкавшей к кухне. Для поэта в чулане был постелен соломенный тюфяк.

Сисси звала:

— Эдди! Эдди, дорогой братец, загляни ко мне.

Миссис Клемм выпроводила их из дома.

— Иди, малыш. Уладь свои дела с этим человеком. Твоя сестра знает, как сильно ты ее любишь. Я присмотрю за ней.

По поцеловал пожилую женщину.

— Матушка, — проговорил он, взглянув на Хейса, — что бы я без тебя делал?

Мужчины вышли на улицу и немного постояли на крыльце, глядя на корабли, идущие по Ист-Ривер.

— Без этой женщины я бы ни за что не смог протянуть даже ту малость, какую уже просуществовал на свете, — признался писатель, оказавшись на свежем воздухе. — Беды и испытания наложили свой отпечаток на нас с женой. Но она, наша милая тетушка, — настоящая страдалица. Зачем же мой дед, отец милой Мадди, и его товарищи семьдесят лет назад сражались за революцию, за самую странную из когда-либо существовавших идей: доказать, что все люди рождены свободными и равными друг другу?

— Эта книга на вашем столе, — произнес детектив, — она ведь от Джона Кольта, не так ли?