Серп языческой богини - Екатерина Лесина

Далматов.

– Вот так. Приехали.

– Куда? – Саломея вцепляется в руку, пытаясь встать. Голова кружится. И по-прежнему хочется пить. А место ей не знакомо – трехэтажное длинное здание. Окна светятся, но здание все равно выглядит мрачным.

– В больницу.

– Я не хочу в больницу!

Ее не слушают. Никто никогда.

– Запоминай! – Далматов обнимает, не позволяя упасть, и тянет по дорожке, слишком узкой для двоих. – Мы ездили в лес. Кататься на лыжах. Единиться с природой и все такое. Не подрассчитали возможностей. И ты простыла…

Как ни странно, но ему поверили.

Отголоски

Пещеру нашла Лизавета. Вышла прогуляться и нашла. Так она говорила.

Не верили.

Лизавету недолюбливали. Она была кряжиста, курноса и хамовата, несмотря на то что воспитание имела. Более того, это самое воспитание, выделявшее Лизавету из прочих, позволяло ей хамить с какой-то особой, издевательской вежливостью. Она разговаривала спокойно, равнодушно даже, но меж тем каждое слово ее ранило.

– Вы удивительно близки к природе, – произнесла Лизавета, глядя на Маняшу с усмешкой.

Она бы сказала что-то еще, но на кухню высунулся завхоз, и Лизавета уплыла. О да, ходила она медленно, покачивая бедрами и вывязывая узоры тощими, что спицы, ногами.

Ноги болели в коленях, но Лизавета терпела эту боль, и, наверное, никто не подозревал о ее мучениях. А Маняша вот увидела, точнее учуяла, как говаривала бабка, которая тоже умудрялась людей слышать «вовнутрях». Конечно, бабкиного таланту Маняше Господь не дал, а саму бабку схоронили еще в двадцать девятом, аккурат незадолго до того, как всех в колхоз погнали… Маняша те времена помнила смутно, поскольку лет имела мало, а сознательности вовсе никакой. Но, глядя на Лизавету, вдруг оживали перед глазами давным-давно забытые картины. Небеленая печка. Пучки трав, висящие под притолокой. Старая ступа с железным пестиком. И ступа, и пестик натерты бабкиными руками до блеска.

К бабке шли люди, несли беды. И та слушала, то прижимаясь ухом к чьему-то мягкому животу, то щупая заскорузлыми пальцами колени, то приминая синеватые голяшки… как у Лизаветы. Бабка прогнала бы хворь. А Маняша не умеет. И когда б умела, не стала б помогать Лизавете. Злая она.

И врунья. Куда ей гулять с больными ногами? А она к самому берегу поперлась и потом еще на гору полезла, куда все только завтра идти собирались. Отчего? Оттого, что желала не в коллективе, а самолично найти сокровище.

Тут Маняше подумалось, что родители Лизаветины, верно, не из простых были. И, может статься, даже врагами народа. А если так, то благонадежности в Лизавете ни на грош. Заявить?

Кому?

Кто станет слушать Маняшу? Она чужая среди этих людей, которым одно интересно – в земле ковыряться. А еще бабка заповедала Калмин камень стороной обходить. Она-то, чай, не дурой была, но стоило Маняше про бабку сказать, как эти на смех подняли. Тогда-то Лизавета и сказала про близость к природе, и еще словечко добавила, длинное, непонятное и оттого обидное.

Обида запала в душу и вынудила приглядывать за Лизаветой. Просто, на всякий случай.

Так как получилось, что Лизавета пошла «погулять»?

И пещерку нашла?

– Я споткнулась. Упала, – Лизавета накрыла ладонью колени, красные от ссадин. И все тотчас закивали, мол, сочувствуют. – Гляжу, странное дело – дерево точно под землю уходит. А оно в дыре проросло.

Тоненькая березка лежала с вывернутыми корнями. Маняша березку жалела, но жалость не показывала – не поймут. Разве что… был один человек, который относился к Маняше иначе, нежели прочие. И хороший, к слову, человек. Умный. За такого бы замуж выйти…

– Там явно пещера. – Лизавета стояла над дырою, подперев кулаками бока, демонстрируя всем своим видом собственнические настроения. – Высока вероятность, что мы имеем дело с тем самым капищем, о котором упоминает…

Все заспорили, загалдели, что вороны над дохлой кошкой. И только завхоз, подобравшись к Лизавете, вздохнул:

– Теперь надолго застрянем, – сказал он, вытирая пот со лба. Лето грозилось жарой. И близость озера нисколько не спасала от духоты. Но чудилось – заползает вовнутрь холодок.

Сжимает сердечко.

И раздается в ушах скрипучий бабкин голос:

– Неча на Камень лезти. Не для людей оно…

Ну так эти и не люди. Ученые. Чего с них взять?

На следующий день холм расчищали. Работали слаженно и почти не ругались. Даже Маняшу не стали гонять, но поручили оттаскивать наполненные землею ведра. Ведра были небольшими и почти новыми, каждый вечер завхоз их пересчитывал да проверял – не сильно ли исцарапали.

Работа доставляла Маняше удовольствие. Конечно, ей хотелось бы вместе с ними… рядом с ним.

К обеду вершину холма перекопали, очистили от земли и старых корней, под которыми оказалась та самая дыра, обнаруженная Лизаветой. Кладка кое-как держалась, но, лишившись земляного слоя, вдруг треснула и обвалилась внутрь. А Маняша подумала, что хорошо бы Лизавете тоже обвалиться. Вчера.

Не повезло…

Спуск в пещеру пришлось отложить, а по какой причине – непонятно. Маняше про причину эту не говорили, хотя видно было, что нежданная задержка злит всех, кроме Лизаветы. Та умудрялась выглядеть спокойной и где-то даже счастливой. Причина этого несвойственного для Лизаветы состояния открылась быстро. Позже Маняшину догадку подтвердил разговор, подслушанный ненароком.

– Дура ты, Лизка! – Голоса доносились с заднего двора, куда ученый люд забредать брезговал, почитая черную работу Маняшиным уделом. – Нашла время беременеть!

– Я знаю, что делаю.

– Да неужели? Или ты думаешь, что он на тебе женится? С твоей-то анкетой? – говорила Ольга, женщина резковатого характера, но в целом добрая, внимательная. – А если и женится, то оба пойдете…

– Каркаешь?

– А ты и вправду не понимаешь, зачем тебя сюда послали? Тихо сидеть надо.

– Но я ничего плохого не делала!

Тишина воцарилась звонкая, тревожная. А ну как догадаются про Маняшу?

– Никто ничего… я думаю так… а тебе одной бы выжить. Избавься от ребенка.

– Как?

– Как-нибудь. В деревню съезди. Найди бабку. Она поможет.

Нету больше бабки, да и Маняша крепкие сомнения имела, чтобы та стала помогать в таком недобром деле. От ребеночка избавляться – грех великий, хоть теперь в бога и не верят, но все равно же – грех.