Любимая мартышка дома Тан - Мастер Чэнь

Чтобы не заплакать, я потерся лицом о горячую потную шею Варза. Конь укоризненно вздохнул.

Мы пешком поднялись вверх по кустистым террасам, стараясь не удаляться от «Персикового источника», прислушиваясь к каждому звуку.

Но звуков не было. И только тогда я позволил себе поверить невероятному: у меня все получилось. Плохие вы наездники, господа гвардейцы.

— Мне нравятся вот эти кусты, — как сквозь туман донесся до меня голос Ян. — Я пойду туда одна. Без единой служанки…

У меня все получилось — и вот я сидел на поляне, рядом пасся совершенно загнанный конь, на мне были выдающие меня издалека одежды особого отряда императорской гвардии, в которых мне нельзя было нигде показаться. У меня почти не было денег, никакой еды.

Я не отчаивался бы, если бы оказался в пустыне — потому что пустыня твой друг, если ты умеешь говорить с ней на ее языке. Но я сидел в середине леса в чужой стране, не имея понятия о том, что находится на юге, западе, севере и востоке от меня. Вдобавок со мной была женщина, которую забавляла идея о том, чтобы присесть в кустиках, не прибегая к помощи служанок.

Кусты и деревья покачнулись от набежавшего ветра. Я перебросил на колени чуть изогнутый меч, полтора суток бесполезно бивший меня по ноге.

Даже бедняга Сангак, наверное, не знал моего секрета: я никогда в жизни понятия не имел, как обращаются с этим тяжелым длинным куском железа, если не считать обязательных уроков в детстве. И дело даже не в том, что с моим ростом у меня не было шансов против похожих на громадные бочки воинов империи или Великой Степи, — «невидимки», в конце концов, все как на подбор невысоки ростом, а ведь им нет равных в бою.

Меч — это такой топор для мяса, только другой формы. Он сделан для того, чтобы разрубать пластины китайского доспеха и кольца — согдийского. Он с мокрым звуком вгрызается в человеческую кожу — бледную или смуглую, не разбираясь. А дальше рассекает жилы и кости, и ты видишь их потом высовывающимися из-под кожи — белые обломки с розовыми прожилками и сгустками крови. Если человек еще жив, то он сидит среди кровавой грязи на земле и смотрит на эти обломки, боясь пошевелиться. Если ему повезет, кости можно вылечить — они будут срастаться месяц-другой. А удар меча занял время, за которое не успеешь даже моргнуть глазом.

Я вылечил множество ран от меча, но никогда не опускал меч на другого человека. Это, наверное, позор для потомка древнейшего рода самаркандских воинов — рода моей матери, и для сына моего отца, на чьем туте красуется ястреб.

Но всю свою жизнь я более всего стыдился глупости, а не физической слабости. Потому что мечом или стрелами ты можешь уложить в пыль максимум десять человек, которые не успеют даже сообразить, что с ними случилось. А ум может уничтожать целые армии. Глупость же — потерять их.

В битвах я не боялся за себя, потому что готовил эти битвы неделями и месяцами тяжелого труда. В мелких стычках или сражении при Забе, когда я доставал из ножен свой меч, я знал, что на металлический свистящий лязг его оборачивались десятки, а при Великом Забе — многие сотни моих воинов. Я сквозь зубы говорил: «Атаковать», — и почему-то все до единого слышали меня и двигали коней вперед. Я знал, что должен оказаться впереди них, и подлетал к врагу с отведенным в сторону, если не опущенным вниз, мечом, глядя этому врагу прямо в глаза. Но мои воины уже обгоняли меня, обходя справа и слева, бережно оттесняя меня от схватки и сминая врага, как кустарник.

Все великие битвы — это итог чьей-то великой глупости, жадности и злобы. Великим воином был второй император дома Тан, несравненный Тай-цзун, Ли Шиминь. Он один, отделившись от своей выстроившейся во главе войска конной железной тысячи, подъезжал к стоявшему во главе вражеского войска хану, брал его коня за уздечку, наклонялся близко-близко и тихо спрашивал: ты видишь, кто перед тобой? Знаешь, что сейчас будет?

И не было битвы, потому что хан движением руки поворачивал коней назад.

Об этих битвах песен не сочиняли.

Но сколько их было, других, воспетых битв и других воинов, которые летели как на крыльях в бой, уже не в силах остановиться, в ушах их звучала бешеная дробь многих барабанов и персидские трели поющих женских голосов — и не было ничего прекраснее этого неостановимого полета. А в итоге — все то же: кровавая грязь под копытами обезумевших коней.

И вот сейчас я, после всех моих битв, выигранных и проигранных, сидел на поляне с бесполезным мечом на коленях, окруженный кустами, из которых могли выйти гвардейцы, — а могло появиться и что-то похуже.

Я не очень верил в то, что прямо сейчас увижу змею ба, которая пожирает слонов. Или зверя суань-ни, громадную крысу-медведя, с легкостью перекусывающего слоновьи лапы. Но другое дело — корова-людоед по имени я-юй, с ее почти человеческим лицом, или чжу-хуай, с клыками и четырьмя рогами… Или такая же четырехрогая плотоядная корова ту-лоу, или ао-е — белая, с густым мехом на спине. Наконец, страшная корова си-цюй, с голосом, как плач новорожденного ребенка… Я видел их изображения на многих свитках, слышал рассказы о них — и вот это уже было более реально.

Вечер приближался. Но я не знал, что именно извлечь из краденой сумки, чтобы развести огонь, — да и не лучшей идеей было разводить его: звери могли испугаться, а вот люди как раз наоборот.

То есть, подводя итоги: я понятия не имел, что мне делать дальше. Следовало решить, куда скакать. На юг, вслед за императором, который, возможно, и сам лишится трона и жизни до наступления ночи? На север, откуда надвигались грозовая туча и целые армии врагов? На мой родной запад, путь к которому уже, наверное, перекрыт теми же полчищами? Чем питаться — вспоминать уроки охоты господина Ду?

А чего ты хотел, сказал я себе, если вся история с похищением была одной великолепной глупостью. И самое умное, что ты мог сделать, — это решиться на эту авантюру в одиночку. Потому что подставлять под почти верную смерть своих людей в этом случае было бы просто недопустимо.

Неужели это я пошел на все эти глупости? Неужели я всерьез думал, что все эти шеренги гвардейцев и чиновников так и не поймут, что происходит на их глазах? Ну, хорошо, женщина в зеленом платье пошла помолиться, через короткое время их собрат выносит лишившуюся чувств женщину в том же зеленом платье, сдает ее в руки палачу, лица ее не видно — это хорошо, это умно. А пожар после этого события — что ж, пожар как пожар, чему же гореть, как не кухне.

Но еще до того часовые на воротах, будь они поумнее, могли бы рассмотреть мои штаны и обувь, непохожие на нормальные офицерские сапоги из козлиной кожи с завязками, и тихо доложить обо мне караульному начальнику. Тот мог бы потребовать объяснений, которых я дать никак бы не мог. Далее — смерть…

Или же — двор мог бы быть окружен солдатами со всех четырех сторон, и тебе оставалось бы молча смотреть, как затягивается шелковый шнурок в руке евнуха Гао Лиши. Потом повернуться и бежать к коню, иначе расспросы и — смерть…

А если бы Лю осталась жива? Мог бы я незаметно воткнуть нож ей под ребро, отняв последние мгновения жизни? Боюсь, что нет. Тогда я просто схватил бы Ян в охапку у алтаря и рванул бы с ней к выходу через горящую кухню. Наконец — что самое вероятное — кухня не загорелась бы, ты бежал бы с несчастной Ян к коню, а какой-нибудь гвардейский дувэй орал часовым, чтобы те закрыли ворота. И далее — смерть…