Победитель - Дэвид Бальдаччи

— Мам, мне нравится мистер Риггс.

— Но ты ведь его совсем не знаешь, разве не так?

Сев на край кровати дочери, Лу-Энн рассеянно потеребила одеяло.

— В таких делах у меня хорошее чутье.

Мать и дочь обменялись улыбками.

— Вот как? Что ж, быть может, ты поделишься со мной своей проницательностью?

— Я серьезно. Когда он придет снова?

— Лиза, — глубоко вздохнула Лу-Энн, — возможно, скоро нам придется уехать отсюда.

При этой резкой перемене темы полная надежды улыбка девочки погасла.

— Уехать? Куда?

— Пока что я не знаю. И это пока что не точно. Мы с дядей Чарли еще будем говорить об этом.

— Вы не собираетесь и меня привлечь к своим обсуждениям?

Лу-Энн вздрогнула, услышав в голосе дочери незнакомые интонации.

— О чем ты говоришь?

— Сколько раз мы переезжали с места на место за последние шесть лет? Восемь? И это только то, что на моей памяти. Одному Богу известно, сколько мы мотались по свету, когда я была совсем маленькой. Это нечестно. — Лицо Лизы залилось краской, голос ее дрогнул.

Лу-Энн обняла девочку за плечи.

— Милая, я не говорила, что все уже решено. Я сказала, может быть.

— Дело не в этом. Ладно, мы не переберемся на новое место сейчас. И может быть, через месяц. Но обязательно настанет день, когда «мы переедем», и я ничего не смогу с этим поделать.

Лу-Энн уткнулась лицом в длинные волосы дочери.

— Малышка, понимаю, как тебе приходится нелегко…

— Мама, я не малышка, я уже давно не малышка! И я действительно хочу знать, от чего мы бежим.

— Мы ни от чего не бежим. С чего ты это взяла?

— А я надеялась, ты скажешь мне правду. Мне здесь нравится, я не хочу отсюда уезжать, и если ты не объяснишь мне, почему нам нужно отсюда бежать, я никуда не поеду.

— Лиза, тебе всего десять лет, и хотя для своего возраста ты очень умная и развитая, ты всего лишь ребенок. Поэтому ты поедешь туда, куда поеду я!

— У меня есть свой собственный фонд? — отведя взгляд в сторону, спросила Лиза.

— Есть, а что?

— А то, что когда мне исполнится восемнадцать лет, у меня будет свой собственный дом, и я останусь в нем до самой своей смерти! И никогда не разрешу тебе приезжать ко мне!

Щеки у Лу-Энн стали пунцовыми.

— Лиза!

— Я говорю это совершенно серьезно! И еще, может быть, тогда у меня будут друзья и я смогу делать то, что хочу!

— Лиза Мэри Сэведж, ты объездила весь земной шар. Ты побывала в таких местах, о каких большинство людей не смеют даже мечтать!

— И знаешь что?

— Что? — выпалила Лу-Энн.

— Я прямо сейчас без колебаний поменяюсь местами с любым из них! — Лиза улеглась в кровати и накрылась с головой одеялом. — А сейчас я хочу остаться одна.

Лу-Энн начала было что-то говорить, но затем передумала. Прикусив губу, она выскочила в коридор, прибежала к себе в комнату и рухнула на кровать.

Это назревало давно. Лу-Энн казалось, будто вся эта история наматывалась и наматывалась, как бесконечный клубок ниток. Встав, она прошла в ванную и включила душ. Раздевшись, шагнула под струи горячей воды, прислонилась к стенке и закрыла глаза, стараясь убедить себя в том, что все будет хорошо, что к завтрашнему утру Лиза одумается, что ее любовь к матери останется такой же сильной. За последние годы это был уже не первый серьезный спор матери с дочерью. Лиза унаследовала от матери не только внешность; независимость и упрямство Лу-Энн передались и ей. Через несколько минут молодая женщина наконец успокоилась и смогла насладиться расслабляющим действием душа.

Когда она открыла глаза, к ней в мысли вторгся другой образ. Несомненно, к настоящему моменту Мэтью Риггс уже должен считать ее сумасшедшей. Сумасшедшей и насквозь лживой. То еще сочетание, если хочешь произвести впечатление. Но Лу-Энн этого не хотела. Ей было жалко этого человека, дважды рисковавшего своей жизнью и оба раза в благодарность получившего пинок под зад. Риггс — очень привлекательный мужчина, однако Лу-Энн не собиралась устанавливать прочные отношения ни с кем. Разве для нее возможно такое? Как она может думать о том, чтобы сблизиться с кем-нибудь? Она будет бояться открыть рот из страха проговориться о своей тайне. Однако, несмотря ни на что, образ Мэтта Риггса прочно засел у нее в голове. Очень привлекательный мужчина. Сильный, честный, мужественный. И у него в прошлом тоже есть какая-то тайна. И боль… Внезапно Лу-Энн выругалась вслух, проклиная свою ненормальную жизнь. Проклиная то, что она не вправе рассчитывать даже на дружбу с таким человеком.

Женщина яростно провела руками по своим ногам, намыливая их и вместе с тем давая выход отчаянию. Резкие движения разожгли с новой силой пугающее желание. Последним мужчиной, с которым она спала, был Дуэйн Харви, а с тех пор прошло уже больше десяти лет. Когда Лу-Энн провела руками по груди, у нее перед глазами снова явственно возникло лицо Риггса. Сердито тряхнув головой, она опять зажмурилась, прижимаясь лицом к стенке душа. Дорогая импортная плитка оказалась мокрой и теплой. Лу-Энн стояла не шелохнувшись, несмотря на сигналы об опасности, которые посылал ее мозг. Влага. Тепло. Умиротворение. Помимо воли ее руки спустились вниз по талии и далее по ягодицам, и все это время у нее из мыслей не выходил Мэтью Риггс. Глаза ее оставались крепко зажмуренными. Пальцы правой руки сами собой скользнули к лону. Дыхание участилось. Сквозь шум воды прозвучал тихий стон, сорвавшийся с ее уст. Большая слезинка скатилась по лицу и оказалась смыта струей воды. Десять лет. Десять лет, черт возьми… Пальцы обеих рук соприкоснулись и стали двигаться. Медленно, методично, надежно. Взад и вперед… Лу-Энн дернула головой так резко, что едва не ударилась затылком о стойку душа.

— Боже милосердный, Лу-Энн! — воскликнула она вслух.

Выключив воду, женщина вышла из душа, села на крышку унитаза и уронила голову между коленей; легкое головокружение уже почти прошло. Мокрые волосы рассыпались по длинным обнаженным ногам. На полу натекла лужица. Лу-Энн виновато оглянулась на душ. Мышцы спины сжались, вены на руках разбухли. Это было непросто. Это было совсем непросто.

Неуверенно поднявшись на ноги, она вытерлась и вернулась в комнату.

Среди дорогой обстановки спальни находился один очень знакомый предмет. Часы, подаренные матерью, тикали, исправно отсчитывая время, и по мере того как Лу-Энн слушала их, ее нервы постепенно успокаивались. Слава богу, много лет назад она положила эти часы в свою сумку прямо перед тем, как ее едва не убили в фургоне. Даже сейчас Лу-Энн порой лежала ночью и слушала их неровный стук. Часы пропускали каждый третий удар, а где-то около пяти часов дня издавали звук, напоминающий легкое прикосновение к музыкальной тарелке. Пружины и шестеренки, все их нутро устало; но это было все равно как слушать игру старого доброго друга на видавшей виды гитаре: ноты звучали не так, как должны были звучать в идеале, и тем не менее дарили умиротворение и уют.