Райские птицы из прошлого века - Екатерина Лесина

– Я скоро умру, – сказал мне Роберт, растирая виски пальцами. Его не мучили мигрени, да и вовсе здоровое тело отторгало всяческие болезни, что, по признанию Роберта, делало его жизнь невыносимой.

– Почему?

– Не знаю. То есть знаю, что умру, но не знаю – почему. И как. Скоро. Я решил привести в порядок свои дела…

К тому времени Эстер Говард – не моя, но истинная – снова находилась в больнице. Впрочем, обстоятельство это не внушило мне опасений, ведь в больницы она попадала весьма часто, но никогда не задерживалась надолго, верно, из боязни оставить дом, ненавистного супруга и обожаемого сына без должного досмотра.

Тогда я не знал, что финал истории близок.

– Мне не нравятся твои мысли, – я нахмурился.

– Ничего не могу поделать…

Он вдруг собрал все листы, разбросанные по полу и по столу, смял их чудовищными своими руками и швырнул в пламя.

– Что ты делаешь? – Я знал о привычке Роберта всегда печатать свои творения в одном экземпляре, и потому, вскочив, бросился к камину. Но не успел – пламя вспыхнуло алым и желтым, бумага загорелась, на моих глазах прорастая черными проплешинами.

– То, что должен был. Ты же знаешь правду! Ты только и знаешь. Все это, – он указал на камин, где в огненных кружевах плясали черные крошки, – ничего не стоит. Дерьмо! За год, за целый год я не написал ни одного рассказа, который был бы достоин издания! Я думал над сюжетом… нет, я себе лгал, что думал, а на самом деле в моей голове пусто.

Роберт вновь коснулся висков.

– Здесь никогда не было такой оглушительной пустоты. Я надеялся, что она исчезнет, но… время идет, ничего не меняется. И я – неудачник. Так отчего жить? Быть неудачником среди иных неудачников?

– Просто жить!

– Просто? Ты прав, просто… это причина. Уже сама по себе причина, ведь не разум делает нас живыми – и заставляет убивать, чтобы жить, – но слепой неразумный инстинкт животного. А я не желаю оставаться животным.

Он вскочил, схватил шляпу и почти бегом кинулся прочь. Я же не сумел шелохнуться, иначе побежал бы за ним, убеждая остановиться, подумать.

Только тогда я знал, что уговоры не помогут. Роберт был обречен. Я был обречен. И когда Эстер спустилась, я сказал ей:

– Скоро уже, мама?

– Скоро, – ответила она, нежно целуя меня в лоб. – Совсем скоро.

Был месяц май, и голуби пели о грядущем лете. Я отсчитывал дни, выжигая их сигаретой, множа на календаре цепочку черных пятен. Я пачкал белые листы лиловыми чернилами, рисуя голубей. И серебряная их королева придирчиво следила за моей работой.

Я ждал и готовился, но когда все произошло, то оказался не готов.

Эстер Говард впала в кому 8 июня 1936 года.

10 июня мы с Робертом отправились в Браунвуд и заплатили за место для трех могил на кладбище. Мы выбирали это место долго, тщательно, с бесконечной заботой.

– Ей здесь будет хорошо? – спросил меня Роберт, глядя на зеленую, такую нарядную траву.

– Не сомневайся.

Он и не сомневался, поскольку все уже решил. Его револьвер, «кольт» 38-го калибра, был заряжен, а инструкции для агента относительно рукописей – написаны. Состоялась и беседа с доктором Диллом, человеком старым, болтливым, но сохранившим достаточно знаний, чтобы ответить на вопросы Роберта.

Можно ли выжить, прострелив себе мозг?

Скоро я сам узнаю это.

Испытывает ли человек боль при попадании пули в голову?

И это узнаю.

Как долго длится боль? И какие типы ран действительно смертельны?

Я не верю, что маленький доктор Дилл вовсе не подозревал ничего дурного, ведь у любого, мало-мальски здравомыслящего человека после подобных вопросов возникнут закономерные опасения. Но Роберт… Роберт сумел провести их всех. Он соврал, что пишет новый рассказ.

Поверили.

Вечер накануне смерти прошел весело. Роберт разговаривал с отцом, отринув пренебрежение, привитое Эстер, и улыбался, шутил, лишь отправляясь ко сну, сказал, что надо встряхнуться, что перед этим все равны, все пройдут через это. А отец решил, будто бы речь идет о смерти Эстер, которая теперь виделась неотвратимой.

Утром 11 июня Роберт спросил медсестру, ухаживающую за матерью, придет ли она в себя, и услышал отрицательный ответ.

Короткое «нет», предельно честное, стало первым выстрелом.

Роберт Говард ушел в свою комнату, где он напечатал двустишие в четыре строки на пишущей машинке «Ундервуд», которая служила ему десять лет:

Труд завершен. Исчезло все.

Пир кончился печальный.

И лампы гаснут в тишине…

Что впереди?

Костер лишь погребальный.

Потом он вышел из дома и сел в «Шевроле» 1931 года выпуска…

То, что случилось дальше, я знаю с чужих слов: нанятая кухарка видела, как он поднимал руки в молитве. Но я не могу сказать, молился ли Роберт или готовил оружие? Предполагаю, что речь идет об оружии. Потом она услышала выстрел и увидела, как Роберт резко упал на руль. Она закричала…

Роберт хорошо усвоил урок доктора Дилла. Он выстрелил выше правого уха, и пуля прошла насквозь. Крепкое здоровье Роберта позволило ему прожить с этой ужасной раной еще несколько часов. Он умер около четырех, 11 июня 1936 года, не приходя в сознание. И Эстер Говард, счастливая такой сыновьей верностью, последовала за ним.

Скоро состоятся двойные похороны. Мать и сына перевезут в Браунвуд и похоронят на мемориальном кладбище Гринлиф.

Вряд ли найдется кто-то, кто разлучит их…

Клавиши проваливаются. Все сразу? Разве такое возможно? Я прикасаюсь к ним, они падают, но характерного щелчка не раздается.

Машинка устала? Верный «Ундервуд», много лет безропотно выносивший все мои попытки стать писателем, устал? Мне кажется, что еще немного, и он просто рассыплется.

Я угадал. Из-под каретки сочится песок. Он падает на пол, укрывая ковер тонким слоем. И вот уже его так много, что не видно и пола. Мебель вязнет в песке, как в болоте, а я стою, продолжая терзать несчастную машинку.

– Время пришло, – говорит мне та, которая стоит за спиной.

Время пришло.

Я оборачиваюсь и вижу ее лицо – Ольга, Эстер, Новалин – все сразу, уместившиеся в призрачном теле, как три дамы в карточной колоде.

Это уже не имеет значения.

– Скажи, – задаю ей последний вопрос. – Я существую?

Она протягивает мне револьвер.

«Кольт». Калибр 38. Характерные царапины на щечках и запах оружейной смазки, болезненно острый, неприятный.

– И все-таки я существую.

Мы вместе выходим из дому. Я сажусь в автомобиль и поднимаю руки. Я готов молиться, но не знаю слов молитвы, хотя должен был бы. И поэтому я просто сижу, считая про себя секунды.