Провокатор - Вячеслав Белоусов

— Вот те раз! — взвизгнул Квасницкий и аж в ладошки прихлопнул. — Никак хозяйку ждал?

Жмотов прекратил тарабарщину, развернулся во всей красе и смерил гостя мутным взглядом:

— Это кто же к нам пожаловал? Ты, Игорёк?

— А вы Веру Павловну ждали-с?

— Отнюдь. Ты у меня гость желанный.

— Чую, чую.

— А то. Молодцом, что забежал. Угощу. У меня всегда заначка для верного дружка.

— Кто эта красавица, чей след так ощущает мой нос? — не унимался Квасницкий, жутко разочарованный неудачей заглянуть в тайную дверь. — Улавливаю неземные ароматы.

— Одно у тебя на уме, — криво усмехаясь, отмахнулся Жмотов. — Ну что? Будешь?

— Чуть-чуть. Я же от Ахапкина. А тебе не хватит?

— Сегодня в ночь выходить, — набросив на плечи диковинный халат, не новый, но со вкусом, Жмотов глянул на себя в зеркало, чем ещё более поразил дружка. — Степаныч звонил. Предупредил. Новое дело начинаем. На контриков.

— Так ты всё знаешь?

— А то. Правда, не пойму, почему мы не с тобой в паре? Пробовал Минина пытать, молчит.

— А он и не скажет ничего.

— Почему?

— Не знает.

— А ты знаешь?

— Знаю. Поэтому и здесь, — уселся к столу Квасницкий, ему не терпелось. — Наливай.

— Вот это по-нашему, — обрадовался Жмотов и руки потёр. — Действительно, сегодня праздник? Снег выпал?

— Верунчик осчастливит нас? — вместо ответа рыскнул по столу глазами Квасницкий. — Закусочки подаст? Я голодный!

— Что ты, — погрозил пальцем Жмотов. — Она дама строгих правил. Вот познакомлю — тогда. А чтоб фривольности… ни-ни.

— Порядочная, значит?

— А то… — Жмотов достал графинчик с рюмочками. — Она у меня княжеского происхождения. А мы честь бережём!

— Да ты что!

— Грузинка. Сам Нестор Семёнович рекомендовал.

— Ба-а-а, вот и дожили! — юродствуя, выскочил из-за стола, присел в поклоне Квасницкий. — Обскакал ты меня, мил дружок.

Жмотов, не замечая, вполне торжественно поднял рюмку и благосклонно продолжил:

— Слышал небось про грузинских царей, что в Успенском захоронены?

У Квасницкого вытянулось лицо, он не знал, плакать ему или смеяться:

— Так, так, так…

— Её предки сопровождали одного, — опрокинул рюмку Жмотов и глубокомысленно призадумался. — Так с ним и их… закопали.

— Во как! — всё же расхохотался Квасницкий. — Значит, есть расчёт?

— Это чего?

— При нормальном раскладе и тебе место в саркофаге сгондобит Верунька, — прыснул тот.

— Ты не кипятись, — всерьёз нахмурился приятель. — Тебе дело, а ты…

— Вот я к тебе как раз и с делом, — погладил пальчиком голую грудь товарища Квасницкий и пригубил рюмочку. — Надел бы портки, а то прямо глаз некуда положить.

— Стесняешься?

— Разговор серьёзный ждёт.

— А у тебя другие бывают?

— Жизнь заставляет всё время клыками грызть.

— А мне не к спеху, — рассерчал Жмотов, во хмелю он становился несговорчив. — Мне до вечера ещё дурака валять. Давай, выкладывай свои секреты.

— Считаешь, что готов?

— А я всегда, как хороший солдат, — захохотал тот. — В бой трубят, а у него живот поносом скрутило.

— Ну что ж, вижу — бодро держишься. — Квасницкий поднялся, заходил по комнате, кивнул со значением на дверцу за шкафом. — Гарантируешь?

— Без намёков, — повёл бровями Жмотов. — Порода не позволяет шпионить.

— Ну, ну, — отошёл всё же подальше к окну Квасницкий. — Шекспир предупреждал: женщине доверять — утром можно не проснуться.

— С кем ни попадя спать не следует, — буркнул Жмотов и ещё рюмочку хлебнул.

— Значит, так?

Жмотов только на стол склонился и голову рукой подпёр, как послушный школьник:

— Толкуй, а то в сон вгонишь.

— Тогда… с чего бы начать?

— С начала, — сомкнул веки Жмотов, но так натурально, что, испугавшись, Квасницкий перестал дурачиться и отчаянно пальнул:

— Есть шанс вляпаться в дерьмо!

— О! Как это не по-вашему, Игорёк, как не аристократично…

— В паскудную историю мы уже вляпались, мой дружок, теперь нам грозит новое счастье.

Жмотов лишь ресницами дрогнул, тычась носом в ладошку.

«Ему сейчас, конечно, на всё накласть, а через десять — пятнадцать минут он совсем никакой будет, — с тоской подумалось Квасницкому, но другая мысль подтачивала: — А может, так оно и лучше? Он всё успеет услышать, многое запомнит, главное поймёт, и это останется в его памяти навсегда. О прочем пусть сам кумекает. Если трезвым был, вспомнил бы о таких химерах, как совесть, о других высоких материях. А так — и мне, и ему легче…» Сия перспектива вписывалась в его расчёт. И он ударил в лоб: