Паренек из Уайтчепела - Евгения Бергер

Джек шел по берегу Темзы, в сотый раз прокручивая в своей голове произошедшие с ним события... Со смерти Мейбери минула неделя, а слова инспектора Ридли до сих пор секли похлеще кнута.

– Вставай, парень, чего расселся, как на курорте? – приговаривал он, вернувшись в комнату с коронером, который сразу взялся за дело. – С этой целью нормальные люди посещают Брайтон или Торбей, а не лезут сломя голову в дом маниака. Что, погеройствовать захотелось? Жить надоело? – Слова звучали с издевкой, насмешливо. Джеку хотелось ответить, но язык, как ни странно, не повиновался ему. – И ведь берутся откуда-то эдакие глупцы. Полагают, должно быть, себя умнее других… – У Джека дернулся глаз, и инспектор, наверно, это заметил. Смягчился вдруг: – Отведи его вниз и напои, что ли, чаем, – обратился к Дрискоулу. – Парень, кажись, не в себе. Как бы умишком не повредился…

Констебль кивнул, и Джека подхватили под руку.

– Шагай, парень, время не ждет.

Джек поднялся со стула, сам толком не понимая, как на нем оказался. Помнил только, как выходила мисс Блэкни, а потом сразу – бац! – словно свечу затушили. И в темноте – всё тот же голос сестры: «Видишь, Джек, всё разрешилось. Я всегда в тебя верила!» Она много еще чего говорила, но он уже не мог разобрать слов… Они доносились как будто издалека и с каждым словом делались тише и тише.

А потом вернулся инспектор и…

– Сэр, – негромко произнес он, остановившись в дверях, – зачем вы стреляли ему прямо в сердце? Неправильно это... Нехорошо.

Ридли поглядел на него, сдвинув брови.

– А невинных девушек убивать, по-твоему, хорошо? – с металлом в голосе вопросил он.

Джек замялся, не решаясь высказать, что скребла на душе, но все-таки пересилил себя:

– Так я не о том, – сказал он, – просто... судить его было надо... да вздернуть повыше. Чтобы прочувствовал... понял, что натворил… – подступившие слезы помешали ему договорить, и Джек шмыгнул носом, стыдясь своей слабости.

Взгляд инспектора Ридли смягчился, но голос не стал менее резким.

– Говоришь, вздернуть повыше? – Ридли с констеблем переглянулись. – Блаженный, как пить дать, блаженный, – вынес он твердый вердикт. – Где ж это видано, чтобы аристократа виселицей привечали? Мечтатель! – и он припечатал парнишку размашистым подзатыльником. Вроде как расписался в диагнозе. – Да этот твой Мейбери уже завтра собрал бы вещички и, либо укатил заграницу, либо – в худшем случае для него – отправился в ссылку в какую-то глушь вроде Австралии, где, возможно, продолжил бы убивать. – И наставительно, словно наивному пятилетке: – Нам эти снобы не по зубам, парень. Запомни это раз и навсегда! – Он постучал по лбу Джека согнутым пальцем. Тот дернул перемазанной сажей головой, чем вызвал кривую усмешку своего собеседника. – Всё, иди уже, поборник справедливости... – сказал он. – Глаза б мои тебя больше не видели. И вымойся, смотреть страшно! – донеслось в спину совсем сникшему Джеку.

Инспектор Ридли был прав: богатым сходило с рук кое-что и похуже. Хотя в глазах Джека ничего хуже убийства сестры быть не могло… Он любил ее, пусть нечасто демонстрировал это. И теперь, когда очень хотелось сказать, насколько она была ему дорога, Энни не было рядом… И не будет уже никогда.

Даже голос ее в голове сделался совсем тихим, должно быть, он начал его забывать.

«Не грусти».

День был ветреный, серый. Отраженные в Темзе свинцовые облака, казались оспинами на ее теле, покрытом мурашками мелких волн…

– Я не грущу, – отозвался он вслух, и слова унес ветерок. – Просто жаль, что не я всадил пулю в сердце мерзавца.

– Эй, парень! – окрик со стороны доков заставил его оглянулся.

На кричавшем была полицейская форма, и Джек узнал в нём констебля Дрискоула: крепко сложенный, под шесть футов ростом, он возвышался на пирсе, подобно силосной башне.

– Что надо? – недружелюбно откликнулся он. – Я ничего не натворил...

Констебль шагнул в его сторону, и парень попятился.

– Да не бойся ты, я даже не на дежурстве, – сказал Дрискоул и показал запястье левой руки. Повязки, действительно, не было, и это успокоило Джека.