Вояж с морским дьяволом - Анна и Сергей Литвиновы

В камере у Татьяны никогда не гасили свет. И так как никаких окон в ней не было, очень скоро она перестала различать день и ночь, вечер и утро. И она не знала, сколько времени находится в тюрьме. Неделю? Месяц? Или, может быть, год?

Каждый день – или каждую ночь? – ее допрашивали. Допрашивали подолгу. Часто повторяли вопросы, по-разному их формулируя. Следователи тоже менялись: то молодой красавец с ледяной улыбкой, то строгий седой дядька. Порой гэбэшники объединялись и трудились в паре.

Иногда Тане казалось, что ее допрашивают практически без перерыва, потому что едва ее приводили в камеру и она ложилась на койку и забывалась, как снова раздавался лязг ключей и звучал грубый голос конвоира:

– Садовникова, подъем! На выход!

И ее снова, через многие двери и решетки, приводили в ту же самую комнату, и продолжалось по новой:

– Как вы познакомились с человеком, назвавшим себя Владимиром Чеховым?

– Кем он вам представился?

– Показывал ли он вам какие-либо документы, якобы свидетельствующие о его причастности к так называемой секретной службе? Подписывали вы какие-либо бумаги о сотрудничестве?

– Какое он вам дал первое задание?

Потом кончались вопросы про Чехова и начинались про Ансара:

– Как вы познакомились с шейхом Аль Кайалем?

– Какое задание вам дал Чехов по поводу Аль Кайаля?

– Когда вы впервые вступили с ним в половую связь?

– Чем Аль Кайаль мотивировал необходимость вашего возвращения в Россию и поступления в отряд стюардесс?

Отдельные допросы – занявшие, наверное, несколько суток – были посвящены их с Ансаром вертолетному путешествию в Пакистан.

– Вы узнаете на этих фотографиях человека, который встретил в Пакистане вас с Аль Кайалем?

– О чем вы говорили с ним?

– Какие задания он давал лично вам?

Потом ее начинали спрашивать, кто ей передал оружие и взрывчатку, и как она пронесла их на борт, и где спрятала… А затем, поминутно, что она делала на борту…

– Вы встречались ранее с террористами, оказавшимися в самолете?

– Вы знали конкретный план их действий?

– Почему вы согласились помогать им?

– Почему во время полета вы переменили свое решение и стали противодействовать террористам?

И хотя следователи были корректны и ни разу Татьяну не то что не били – не угрожали и даже не повышали голос, и ее сносно кормили и время от времени водили в душ, – но в голове билось одно: «Мне конец… Моя жизнь кончена…» И под аккомпанемент этих мыслей она засыпала и просыпалась, для того чтобы снова отправиться на очередной допрос…

А однажды ее привели во все ту же комнату, и там были оба следователя, и еще один человек в штатском, и он – видимо, самый главный – протянул Тане какую-то бумажку.

– Что это? – спросила она.

– С сегодняшнего дня вы не являетесь задержанной, Садовникова. Мы освобождаем вас под подписку о невыезде. Отчиму своему спасибо скажите. Подписывайте.

Татьяна, еще плохо понимая, что происходит, подписала. Ей протянули другой документ. Она спросила:

– А это?..

– Подписка о неразглашении. Неразглашении всего, что с вами происходило за минувшие два года, начиная со знакомства с так называемым Чеховым.

А второй, молодой, добавил:

– Обе бумаги действительны при одновременном подписании. То есть если вы обязуетесь ничего не разглашать, тогда мы выпускаем вас под подписку.

– А если не обязуюсь?

– Хотите назад, в камеру, Садовникова?

– Нет, не хочу.

– Тогда ставьте ваш автограф.

…А через полчаса, щурясь от ярчайшего осеннего солнца и ежась на ледяном ветру, она в форме стюардессы, без плаща или пальто, уже стояла у стен изолятора на незнакомой тихой улице и совершенно не понимала, что происходит и что ей делать дальше.

И тут к ней бросился хорошо знакомый, милый, толстый человек, пахнущий одеколоном «Соваж» и болгарским табаком. И Таня упала в эти объятия и впервые за все время со дня полета, одиннадцатого сентября две тысячи первого года, заплакала…

А потом, когда отрыдалась и они с отчимом уже ехали на заднем сиденье такси, Татьяна спросила:

– Валерочка, а какое сегодня число?

– Второе октября, Танюшка.

* * *

Валерий Петрович поступил мудро. Он не пригласил ухаживать за дочерью мать – Юлию Николаевну. Ну и правильно: было бы слишком много охов, ахов и бестолковой суеты.

Отчим единолично доставил Таню в ее квартиру, накормил вкуснейшим и сытным ужином и уложил спать, а сам провел, подремывая, всю ночь в кресле около ее постели и, когда падчерица дважды начинала кричать во сне, гладил ее по голове и шептал ничего не значащие утешительные слова.

Утром он настоял, чтобы она поела прямо в постели, и его блинчики оказались ничем не хуже маминых, и после завтрака Таня неожиданно для себя снова погрузилась в сладкий сон и проснулась во второй раз, когда за окном уже сгущались осенние злые сумерки, но Таня почувствовала себя свежей, бодрой и отдохнувшей. А главное – появилось ощущение, что все – позади . Все пережитое теперь казалось ей дурным сном, от которого она, слава богу, пробудилась.