Реквием в Брансвик-гарденс - Энн Перри

– Да, вы правы. – В голосе ее гостя не слышалось колебаний.

– Надеюсь, что доказательства найдутся, хотя это случается далеко не всегда. – Миссис Андерхилл посмотрела в сторону застекленных створчатых дверей, за которыми прятался сад, и глубокие тени густели под перепутанными, еще голыми ветвями деревьев. – Не хотите ли пройтись?

– Да, – не колеблясь согласился помощник комиссара. Ему нравились вечерние сумерки в саду. – Да, охотно.

Хозяйка первой направилась к выходу, остановившись, чтобы позволить ему открыть перед ней дверь, а затем ступила в тихий ночной воздух, быстро остывавший после еще слабого дневного тепла. Впрочем, если ей и было холодно под тонким платьем, то Айседора не стала показывать это.

– Увы, особенно мне показать вам здесь нечего, – проговорила она, ступая по траве. – Разве что тонкое облачко крокусов под вязами. – Айседора указала в дальний конец лужайки, где можно было различить на голой земле бело-голубое с золотом пятно. – Должно быть, я обманом завлекла вас сюда. Однако вы можете ощутить запах нарциссов.

И действительно, в воздухе висело сладкое благоухание, сразу и сладостное, и резкое, как могут пахнуть только белые цветы.

– А мне нравится этот переход между днем и ночью, – проговорил Джон, обратив лицо к небу. – Все, что происходит между закатом и наступлением тьмы. В этот момент многое остается открытым для воображения. Вечером все выглядит иначе, чем под лучами дневного солнца. Сгущается красота, а с ней крепнет и ощущение того, насколько она мимолетна. Все становится бесконечно более прекрасным, и в этой красоте возникает сожаление, обостряющее чувства, обостряющее понимание времени и утраты…

Корнуоллис нес явную чушь. Утром, вспомнив эти слова, он будет умирать от стыда. Тем не менее именно это он и хотел сказать и потому не собирался умолкать:

– A на рассвете, после того как первый белый луч, блеснувший на востоке, чистый и холодный дневной свет прогонит с полей бледные туманы, а роса покроет все сущее, в тебе поселяется безрассудная надежда, которую нельзя объяснить – и нельзя почувствовать в любое другое время…

Корнуоллис резко умолк. Должно быть, теперь Айседора сочтет его полным тупицей. Не надо было выходить в этот сад! Лучше было бы остаться в доме и, обмениваясь вежливыми и пустыми словами, дожидаться того момента, когда явится епископ и снова начнет уговаривать его арестовать и объявить безумным Рэмси Парментера.

– А вы замечали, насколько лучше многие цветы начинают благоухать в сумерки? – спросила миссис Андерхилл, шедшая несколько впереди него и как будто бы не желавшая возвращаться в натопленную комнату, к свету и теплу. – Была бы моя воля, я предпочла бы жить с видом на воду, на озеро или на море, и каждый вечер наблюдать за тем, как гаснет над нею свет. Вода отдает его, а земля поглощает. – Она повернулась к своему спутнику – он заметил матовое свечение ее белой кожи – и негромко добавила: – Как, должно быть, чудесно встречать на море закаты и рассветы! Наверное, это выглядит так, словно вы плывете в океане света? Только прошу вас, не надо этого отрицать! Разве вы не ощущаете тогда себя наполовину в небе, не становитесь его частью?

Корнуоллис широко улыбнулся:

– Я не мог бы высказаться такими чудесными словами, но да, все именно так. Я смотрю на морских птиц и ощущаю, что становлюсь похожим на них, как будто паруса превращаются в мои крылья.

– Вы страшно тоскуете по морю? – Голос его собеседницы донесся до него из тьмы, откуда-то рядом.

– Да, – произнес Джон с улыбкой. – A когда я находился на море, то тосковал по запаху сырой земли, шелесту ветра в листве и краскам осени. Наверное, можно обладать всем, однако иметь все сразу, одновременно, не получается.

Айседора чуть усмехнулась:

– Для этого существуют воспоминания.

Теперь они шли рядом. Полицейский остро ощущал ее присутствие… ему хотелось прикоснуться к ней, предложить ей опереться на его руку, однако все это было бы слишком очевидно и нарушило бы деликатность мгновения. Облако на западной стороне неба заметно почернело. Корнуоллис едва видел хозяйку дома, однако она шла совсем близко, и этот факт он ощущал острее, чем соседство с любым другим человеком.

Вдруг на траву легли полосы света. Кто-то открыл французские окна в доме. В теплом свете, пролившемся из гостиной, обрисовался силуэт епископа:

– Айседора! Что, скажи на милость, вы там делаете? Темно же, как в угольной яме!

– Ты ошибаешься, – возразила женщина. – Сумерки только начали сгущаться.

Глаза ее привыкли к вечернему свету, и она не заметила изменений.

– Как в угольной яме! – повторил ее муж недовольным тоном. – Не понимаю, что заставило тебя выводить нашего гостя из дома в такой час. Там вообще не на что смотреть. Ты совершила бездумный поступок, моя дорогая.

Последние два слова отчего-то добавили оскорбления к грубости его тона. Они очевидным образом должны были всего лишь спрятать за собой раздражение. Корнуоллис постарался сдержаться, потому что имел дело с важной персоной, и к тому же находился в его собственном доме, а точнее, в саду.

– Вина здесь моя, – четко произнес он. – Аромат вечерних цветов доставляет мне огромное удовольствие. Я до сих пор так и не привык ощущать твердую землю под ногами.

– И где же вам удалось обрести таковую? – едко спросил Андерхилл.

Айседора подавила смешок. Джон услышал его, однако епископ находился слишком далеко, чтобы можно было быть уверенным, что он правильно понял этот звук.

– Вот видишь! – перешел Реджинальд в нападение, приняв ее смех за чихание. – Ты простудишься. Глупо, и даже эгоистично. Другим придется ухаживать за тобой и исполнять твои обязанности. Будьте добры, войдите в дом!

Корнуоллис был в ярости и радовался тому, что лицо его пока еще остается в тени.

– Я привык находить землю с расстояния в много миль, – бросил он едва ли не сквозь зубы. – Приношу свои извинения за то, что эксплуатировал доброту хозяйки дома, миссис Андерхилл, и попросил ее позволить мне пройти в сумерках по саду. Боюсь, что я вышел за допустимые рамки вашего гостеприимства и непреднамеренно вызвал излишнее раздражение. Возможно, мне следует откланяться, пока я не причинил дальнейшего ущерба.

Епископу пришлось проглотить свой гнев. Именно этого он совсем не хотел. Он даже еще не коснулся темы, интересовавшей его в тот вечер, не говоря уже о том, чтобы добиться взаимопонимания с гостем.

– Я даже слышать не хочу об этом! – поспешно возразил Андерхилл, выжимая из себя кривую улыбку. – Не надо говорить о каком-либо ущербе! Смею сказать, меня очень заботит здоровье моей жены. Впрочем, один-единственный чих ничего не значит, и замечать его было неосмотрительно с моей стороны. Я упустил из вида, насколько важным для моряка может быть сад. Обитая с ним рядом, забываешь, какая это приятная вещь. Я рад тому, что вы оценили его. Но прошу, прошу, входите в тепло!