Дочь палача и черный монах - Оливер Петч

На следующий день состояние Клары не изменилось. Ее лихорадило и мучил кашель. Симон приготовил ей отвар из листьев липы и розмарина и добавил в него весь оставшийся мед, который смог отыскать дома. Он не переставал проклинать себя за то, что не купил летом побольше иезуитского порошка. Но снадобье, которое продавал сарацинский торговец, было дорогим – слишком дорогим для простого городского лекаря, чтобы приобретать его в больших количествах.

Каждый день утром и вечером Симон навещал Клару, слушал ее дыхание и ласково разговаривал со спящим ребенком. Бенедикту он за эти дни ни разу не видел. Лекарь чувствовал, что сам втайне от себя ее избегал. С их последней встречи что-то между ними надломилось. Насторожиться его, вероятно, заставило пренебрежительное замечание торговки о Магдалене.

Ваша Магдалена – совсем еще ребенок и, скорее всего, двух слов на латыни связать не может…

В этот момент Симон почувствовал, как ему не хватало Магдалены. То, что до этого он считал недостатками дочери палача – ее вспыльчивый характер, невоспитанность и подозрительность, столь отличные от французских манер и изящества Бенедикты, – теперь все это делало Магдалену единственной и неповторимой.

Из раздумий Симона, как всегда, вырвал долгий приступ хриплого кашля, охвативший Клару. Грудная клетка девочки вздымалась и опускалась, и Клара сплюнула вязкую, зеленую мокроту. Симон с облегчением отметил, что в слизи не было красных пятен. Красная мокрота, как он знал, в большинстве случаев означала верную смерть.

Лекарь держал Клару за руку и, дожидаясь, когда отступит приступ кашля, раздумывал, почему его так заботила судьба именно этой девочки, тогда как во всем Шонгау каждый день умирали люди. Но с Кларой его связывала отеческая любовь, взращенная во время приключений, которые они вместе пережили почти год назад. Он спас девочку из лап дьявола, один раз уже излечил ее от сильной лихорадки – и теперь должен просто смотреть, как она умирает у него на руках? Несколько раз Клара открывала глаза; увидев перед собой Симона, она улыбалась, бормотала что-то непонятное и снова погружалась в сон. Лекарь менял творожные компрессы на ее ногах, вытирал пот со лба, но в целом просто сидел, по очереди с Шреефоглями, возле кровати. Мария Шреефогль в то время без устали читала одну молитву за другой.

Благодатная Марие, Господь с тобою…

На второй день состояние Клары немного улучшилось. Симон знал по опыту, что пик болезни наступал через два дня. То, что лихорадка сейчас отступила, было хорошим признаком.

Наконец Якоб Шреефогль предложил Симону немного отвлечься.

– Полагаю, здесь вы уже ничего сделать не сможете, – сказал он, присев рядом с лекарем на край кровати. – Мы с супругой благодарим вас за ваше участие. Вам бы съездить в Роттенбух, как вы и намечали… – Он встал и потянулся. – Но лучше возьмите с собой палача. После того что вы мне рассказали, вам не следует выходить за стены в одиночку.

Симон покачал головой.

– Не забывайте, что у Шеллера завтра большой день. Куизлю придется его колесовать, а до казни мы точно не обернемся.

Он встал и на затекших ногах подошел к окну. С утра начался легкий снегопад и снова укрыл город белой вихрящейся дымкой.

– Я, собственно, и рад, что меня в этот день не будет в Шонгау, – сказал лекарь. – Остается лишь надеяться, что погода ухудшится. Тогда все планы Лехнера пойдут насмарку, и хотя бы праздника у него не выйдет.

Шреефогль тоже взглянул на белую завесу перед окном.

– Вы знаете, что я в совете высказывался против колесования. Это… просто зверство, пережитки прошлого. Я думал, мы давно оставили их позади. Но война, видимо, снова превратила нас в животных… – Он вздохнул. – Как советник, я, к сожалению, вынужден присутствовать на казни. И, вероятно, буду одним из немногих, кому это представление не доставит удовольствия.

Якоб повел Симона из комнаты. На коленях возле кровати Клары непрестанно молилась Мария. Когда они спускались с лестницы, советник удержал лекаря за плечо.

– Я раздумывал о том, что вы мне рассказывали. И про эту фразу, которую неизвестный обронил в крипте. Эта Deus lo vult. Я долго ломал голову над тем, откуда знал это изречение.

– И? – спросил Симон.

– Вчера ночью я вспомнил. Это слова, с которыми крестоносцы в былые времена вступали в войну. Их девиз в битвах против неверных. «Такова воля Господа». Этим они оправдывали резню, которую устраивали над сарацинами. Потому что так пожелал Господь…

Симон покачал головой.

– Старый девиз крестоносцев, да на устах убийц и бандитов… И что это за безумцы такие?

Лекарь задумался.

– А вы, собственно, знаете епископа Аугсбурга? – спросил он наконец.

– Епископа Аугсбурга? – Шреефогль наморщил лоб. – Я видел его раз или два во время больших приемов. Молодой и, как говорят, честолюбивый. Должно быть, ярый католик; некоторые считают его даже набожным. – Он улыбнулся. – Папа неспроста направил одного из преданнейших своих пастырей именно в Аугсбург, это протестантское болото. Но почему вы спрашиваете?

Симон пожал плечами.

– Так, простое предположение. И, скорее всего, абсолютно бредовое.

Шреефогль крепко пожал ему руку.

– В любом случае будьте бдительны. И вот еще что…

– Да?

– Этот Фридрих Вильдграф. Где-то я про это имя уже читал, – советник прикусил губу. – Вспомнить бы только, где!

Лекарь кивнул.

– Вот и со мной то же самое. Как будто в голове призрак бродит. И каждый раз, когда я пытаюсь его удержать, рассеивается как дым. Думаю, все это связано как-то с книжкой о тамплиерах, которую вы мне дали. Можно, она полежит у меня еще пару дней?

– Разумеется, – ответил Шреефогль. – Только бы моя Клара выздоровела.

Они тем временем подошли к входной двери. Через порог в дом стали залетать снежные хлопья.

– Желаю вам удачи. Ступайте с богом!

Шреефогль в последний раз заглянул Симону в глаза и закрыл дверь. Лекарь шагнул к улице и резко остановился.

Перед домом стояла Бенедикта. Она держала под уздцы оседланного и навьюченного коня. И помахала на прощание.

Магдалена уставилась вверх на милостиво взиравшего Иисуса под потолком, но и он не мог ей помочь. Время текло, словно густая смола. Она уже три дня сидела, запертая в этой часовне. Три дня томилась в ожидании, ругалась и время от времени плакала. Вначале она неустанно думала о побеге, но единственное окно в трех шагах над алтарем было всего лишь в ладонь величиной и, кроме того, изготовлено из какого-то прозрачного камня.