Невеста Борджа - Джинн Калогридис

Лукреция выглядела очаровательно в платье из голубого атласа, с золотым корсажем, усыпанным алмазами. Их с Альфонсо можно было принять за брата и сестру — оба были белокурыми и светлоглазыми; а меня, по иронии судьбы, можно было принять за сестру темноволосого Чезаре, вырядившегося по случаю праздника в черный бархат. Из уважения к невесте я надела скромный неаполитанский наряд.

Во время венчания я стояла рядом с Джофре; Чезаре находился неуютно близко — по другую сторону от моего мужа. Когда кардинал Джованни Борджа попросил жениха и невесту произнести брачные обеты, исполняющий обязанности гонфалоньера папских войск Хуан де Кервиллон извлек из ножен красивый меч, отделанный драгоценными камнями, и поднял его над головами новых герцога и герцогини Бишелье, в знак того, что эта пара отныне пребудет неразлучна. Я же, глядя на сверкающий клинок, вспомнила карту стреги — сердце, пронзенное двумя мечами. Этот случай почти изгладился из моей памяти, но сейчас, при виде меча де Кервиллона, воспоминания вернулись с ошеломляющей силой.

«Я никогда не прибегну ко злу!» — надменно заявила я тогда. Несомненно, в нынешний момент я не могла придумать большего зла, чем вынужденный брак с Чезаре.

«Тогда ты обречешь на смерть тех, кого любишь больше всего на свете», — сказала стрега.

Я смотрела на церемонию, не помня себя от страха.

Но Альфонсо и Лукреция радостно улыбались. Они казались исполненными счастья, и я отчаянно цеплялась за этот факт, надеясь, что мой брат будет избавлен от той боли, какую пришлось пережить мне среди Борджа.

Ответ Альфонсо прозвучал твердо и уверенно; Лукреция ответила тихо и застенчиво, с обожанием глядя на жениха. По их с Альфонсо виду я поняла, что их поразила та же молния, что и меня в день встречи с кардиналом Валенсийским.

Вскоре возглавляющий церемонию легат объявил Альфонсо и Лукрецию мужем и женой. Сияющие молодожены рука об руку покинули зал в сопровождении капитана Кервиллона и кардинала Борджа.

К несчастью, когда остальные присутствующие двинулись к выходу из домовой церкви, вспыхнул спор.

— Принцесса Сквиллаче — сестра жениха, потому ее свита должна идти впереди, — пронзительно объявила донна Эсмеральда.

Но ее оттеснил один из придворных Чезаре; его слуги желали пройти впереди моих. Скрыть свои чувства от слуг невозможно, и наши с Чезаре люди в считанные секунды уже готовы были вцепиться друг другу в глотки. Один из придворных Джофре выступил вперед и провозгласил:

— Дорогу принцу и принцессе Сквиллаче!

В ответ он получил по челюсти и рухнул на руки своим товарищам. Донна Эсмеральда и мои дамы завизжали. В свалку оказались вовлечены слуги его святейшества, что отнюдь не улучшило положения.

В воздухе замелькали кулаки и засверкали мечи. Слуги Папы, перепугавшись, удрали через алтарь, покинув Александра без защиты посреди общей драки.

— Довольно! — крикнул он, размахивая руками. Кто-то едва не проткнул мечом его золотую мантию, и та чуть не свалилась с его плеч. — Довольно! В такой день!..

Но его увещевания потонули в криках. Придворный Джофре пришел в себя и теперь боролся со своим обидчиком на полу; в результате они перегородили выход из церкви.

— Прекратите! — воззвал Джофре, добавив свой голос к царящему гаму. — Сейчас же прекратите этот идиотизм!

В конечном итоге эта задача легла на Чезаре. Он без единого слова извлек из ножен кинжал и одним стремительным движением наклонился над борющимися, всунув кинжал между их шеями. Ярость в его взгляде мгновенно убедила драчунов, что он, не задумываясь, прольет кровь, даже здесь, даже сейчас, в день свадьбы его сестры.

Воцарилась тишина.

— Закончили, — произнес Чезаре тоном, от которого кровь стыла в жилах, негромко, но так, что все это услышали.

Придворные раскатились в разные стороны и повскакивали, испуганно и почтительно.

— Где свита его святейшества? — спросил Чезаре все тем же спокойным, негромким и наводящим дрожь голосом.

Его придворный указал в сторону алтаря.

— Спрятались, ваше преосвященство.

— Сходи приведи их. Он идет следующим, и он должен идти в сопровождении свиты.

Придворный ринулся в алтарь. Чезаре, опустив кинжал, но не пряча его, взглянул на придворного Джофре, второго участника потасовки.

— Думаю, ему потребуется помощь, — сказал кардинал.

Придворный Джофре с преувеличенным рвением кинулся следом. На возвращение свиты потребовалось несколько минут, но в конце концов Папа смог покинуть церковь. Чезаре любезно — или, правильнее будет сказать, с любезным видом — настоял, чтобы моя свита прошла следующей.

За венчанием последовал продолжительный ужин, а за ним — танцы. Альфонсо, как всегда, был преисполнен такого обаяния и веселья, что заразил им даже Борджа. Впервые за все время моего пребывания в Риме танцевать пошел Папа — сначала с Лукрецией, потом со мной. Несмотря на свои внушительные габариты, он двигался с той же грацией атлета, что и его сын Чезаре.

Меня особенно порадовало то, что на ужине не присутствовало ни одной куртизанки, даже Джулии, любовницы Папы. Похоже, Александр пытался убедить Альфонсо в том, что слухи, сопровождавшие скандальный развод со Сфорцей и рождение ребенка Лукреции, были лживыми. Что бы ни было тому причиной, я была рада, что празднество не катится к обычному для Борджа разврату.

Мы с Альфонсо станцевали для его святейшества неаполитанский танец. Глаза Альфонсо сияли, а на губах играла улыбка. Я знала, что отчасти его радость вызвана тем, что мы с ним снова будем вместе; но при этом я видела, что он искренне восхищается Лукрецией. Они, как шутливо объявил Александр за ужином, были созданы друг для друга.

— Вы только гляньте на них! Они же не замечают никого вокруг. Может, нам потихоньку уйти, чтобы не мешать им?

Я не понимала, как мой братик, который мог выбирать среди самых красивых и благородных женщин, влюбился в Лукрецию. Я лишь надеялась, что он будет счастлив.

После танцев на маленькой сцене, возведенной в зале для приемов, было устроено театральное представление. Среди прочих в нем участвовала красиво наряженная служанка, уговаривавшая единорога положить голову ей на колени. Служанку играла не кто иная, как Джулия, любовница Папы; но это была еще не самая большая ирония, ибо по сложению и движениям я узнала человека, чье лицо было скрыто маской единорога, тяжелой, сплошной, с позолоченным рогом и прорезями для глаз и рта. Это был Чезаре Борджа, изображающий символ чистоты и верности.

Незадолго до рассвета Альфонсо и Лукреция удалились, а за ними с самодовольной улыбкой последовал Джованни Борджа. Моему бедному брату предстояло подвергнуться тому же унижению, что некогда мне: впервые соединиться с супругой под наблюдением плотоядно взирающего на них кардинала. По крайней мере, подумалось мне, Альфонсо избавлен хотя бы от присутствия родного отца при этой процедуре. Интересно, кардинал и сейчас отпустит свою шуточку про розы?