Пальмы, солнце, алый снег - Анна и Сергей Литвиновы

– Да, пока там все скучно. Статика. Но скоро будет и экшн.

Его пальцы снова пробегают по каким-то кнопкам, он бормочет: «Не больше минуты, точно…» – и триумфально объявляет:

– А теперь прошу все ваше внимание сюда!

И вновь указывает на монитор, от которого я так настойчиво пытаюсь отвернуться.

Сейчас статичная картинка и правда оживает. Я вижу: дверь в номер Ярославы растворяется – и в него входит Гвоздицин. Выглядит он несчастным, усталым, старым. И, как и я десятью минутами ранее, в ошеломлении застывает на пороге. Я слышу, как психолог бормочет:

– Ярослава! Деточка!..

Камера, видимо, установлена на противоположной от входа стене и направлена прямо на него. Потому я прекрасно вижу и все морщины психолога, и затравленный взгляд его покрасневших глаз.

– Только бы не ушел… – бормочет Борис Борисович.

Но психолог не уходит. Он бросается к Ярославе. Склоняется к ее телу, берется за пульс…

– Отлично, – констатирует Борис Борисович. – Отпечатки пальцев есть.

И широко улыбается:

– Ну, что же, Леночка. Игра окончена. Яков Анатольевич Гвоздицин погиб. Окончательно и бесповоротно.

Я смотрю в его глаза, и только сейчас меня осеняет. И я наконец понимаю, кто подвел психолога под расстрельную статью. И от этого знания я вдруг даже чувствовать себя начинаю лучше.

– Ну, конечно же! – вырывается у меня. – Это вы – тот человек, кто ему мстит! Как я раньше не догадалась?!

– А как ты могла догадаться? – усмехается Борис Борисович.

– Могла! Еще раньше! Вы ведь тогда сказали, что тоже оттуда родом, как там он называется, этот ваш городок… А Гвоздицин там, когда молодым был, работал… Ну, как его?..

– Николоямск, – услужливо подсказывает Борис Борисович. – Да. Я в нем родился. И с господином Гвоздициным мы познакомились именно там.

Его лицо искажает такая гримаса ненависти, что я поневоле вздрагиваю.

– Но что он вам сделал? – тихо произношу я.

– Одну минуту, – вежливо просит он.

Достает из кармана пиджака рацию – такие здесь у всех сотрудников, – жмет какую-то кнопку…

– Охрана, Марков, – раздается из нее мужской голос.

– Я просил тебя присматривать за Гвоздициным, – тихо произносит Борис Борисович.

– Он вошел в триста пятый номер, – бодро рапортует его собеседник. – В котором проживает госпожа Шмелева.

Голос директора «Тропиков» суровеет:

– Проверь, чем он там занимается.

– Но… – теряется охранник. – Под каким предлогом мне войти?..

– Я сказал, проверь! – рявкает Борис Борисович.

Отключает рацию. Удовлетворенно откидывается на спинку кресла. Сочувственно спрашивает:

– Вам, наверное, жаль Ярославу?

Я в ужасе смотрю на него и молчу.

– Вижу: жаль, – вздыхает он. – Но ничего не поделаешь. Я не хотел ее убивать. Она так сладко спала, когда я вошел в ее номер… И улыбалась во сне. Жаль, что все-таки проснулась и поняла, что умирает.

– Как вы можете! Так спокойно об этом говорить!!

– Мне тоже ее жаль. Я искренне надеялся, что хватит тех троих, предыдущих. Но эту тварь, Гвоздицина, сегодня выпустили. И я подумал: раз отпустили, значит, его вина не доказана. Что ж. Сейчас с доказательствами проблем не будет.

– Но как?.. Как вы его к ней заманили?!

– Настолько элементарно, Алена, – устало отмахнулся Борис Борисович. – Я ведь здесь, в «Тропиках», хозяин. Всевидящий и гостеприимный. – Он усмехнулся недоброй усмешкой. – Так что всего лишь встретил Гвоздицина на рецепции. Заверил, что он может спокойно забрать свои вещи, а я не имею лично к нему никаких претензий. И передал, как бы между прочим, что госпожа Шмелева просила его зайти. Правда, она к этому времени была уже мертва…

– И вы не боитесь? Ведь установят точное время ее смерти, а Гвоздицин покажет, что именно вы позвали его к ней в номер!

– А кому, как вы думаете, поверят? Мне или человеку, которого уже подозревают в трех убийствах? К тому же время смерти с точностью до минуты определить все равно невозможно.

Будто в ответ на его слова вновь захрипела рация, и Борис Борисович нажал на кнопку приема.

– Борис Борисович, – раздается ошеломленный мужской голос. – Я вошел в триста пятый номер. Здесь господин Гвоздицин. И мертвая госпожа Шмелева.

– Как? – выдыхает Борис Борисович.

И заговорщицки подмигивает мне.

А я в эту минуту со всей очевидностью понимаю: раз Борис Борисович до такой степени откровенен – мне отсюда, из этой крошечной комнаты, живой не выйти.

Тридцать пять лет назад

Не полюбить ее было невозможно.

Боря понял это еще в седьмом классе необыкновенно ярким сентябрьским утром. Городок утопал в опавшей желтой листве, детвора с остервенением шлепала по лужам – хотели набегаться «про запас». Даже малыши знали: осени в Николоямске короткие, не сегодня завтра ударят заморозки, и заманчивая, золотая в свете солнца вода превратится в лед.

А она – высокая, тонконогая, с серыми, как осеннее небо, глазами – стояла у реки и жадно, впитывая, смотрела, как чухает по свинцовой глади последний в этом сезоне пароходик.

И такая была тоска в ее взгляде, будто она уже сейчас, в свои тринадцать-четырнадцать, знала, что река – это вечно, и пароходик, не этот, так другой, будет ходить по ней всегда, останутся и лес вдоль реки, и песочные пляжи… Величественно и скучно. И так нелепо провести всю свою жизнь бок о бок с надоевшими красотами, в патриархальном и скучном Николоямске.

Боря тогда подошел к ней – и откуда только нужные слова взялись! – спросил:

– Ты хочешь отсюда уехать?

– Да! – тут же вырвалось у нее.

И только ответив, она вскинула на него свои невозможные, небесно-серые глаза и строго спросила:

– Что тебе нужно… мальчик?

Мальчик. Худшее из оскорблений. Боря в свои пятнадцать выглядел стопроцентным ребенком. Нежные, розовые щеки без единого намека на приличествующую мужчине растительность, дурацкие детские ямочки на щеках, кудрявая, как у ангелочка с открытки, шевелюра. В школе его так и дразнили: «Ангелок» – с уничижительной, максимально ехидной интонацией. И даже младшие девчонки, не говоря уже об опытных и очень взрослых одноклассницах, не рассматривали его как переносчика портфелей, не говоря уже о том, чтобы вместе сходить в кино или на гастрольный спектакль очередного заезжего театрика.

И когда она — незнакомая, но до безумия прекрасная – тоже посмела взглянуть на него, как на ребенка, Боря не выдержал и выпалил: