Вся правда о небожителях - Лариса Соболева

– Что? – насторожился Илларион. – Что – та самая? Вы про кого?

В разрезе занавесок появилась голова Шуры, она все слышит, ничего не утаишь от нее:

– Недавно Хавронья Архиповна приходила, жалилась. И ступеньку проломила! Первую снизу, когда домой пошла. А я ведь говорила…

– Погоди со ступенькой, – захлопотала у стола маменька, усадила сына, тарелку перед ним поставила. – Ничего, пройдет твое горе, сладкий мой. Покушай вареничков с творогом, сметанка вот… Шура с утра бегала на базар, свежая.

Илларион подпер щеку кулаком и отправил в рот один вареник, второй… Жевал без аппетита, но, догадавшись, что у маменьки от него есть тайны, зацепился за прислугу:

– Шура! Что Хавронья? На кого жалилась?

– На Сережку, – ответила та из кухни, разговоры про соседей она любила, потому появилась в полный рост, вытирая фартуком руки. – Говорила, будто Сережка три ночи пропадал, а под утро приехал на чужой и знатной лошади вместе с барышней, что жила у них.

И маменька решилась подсыпать соли сыну в рану – вначале-то больно, зато после елей на душу прольется, главное – вырезать из сердца занозу за один раз:

– Но теперича он сказал, будто жена она ему, приказал не беспокоить, мол, спать будут, мол, ночь оба глаз не сомкнули. И ушли в комнату. В одну.

– С утра спать, ты понял? А чего ночью делали? Срамота! – был вердикт от Шуры. – Но я б сор из избы не выносила, нет.

Илларион сморщился и заплакал. Маменька для виду зашикала на Шуру, а сама, оглаживая сына, второй рукой показывала, дескать, давай, не скупись на слова, та и рада стараться:

– Хавронья Архиповна ему сказывала, что выбор его нехорош. Сам посуди: приданого нет, сирота, стало быть, связей нет. Сама-то вроде ничего, но есть же и получше, вон у Катьки одни окорока…

– Шура! – фальшиво упрекнула ее за бестактность маменька.

– И что это за девица, ежели в постелю до свадьбы… м? Но это Хавронья про постелю хотела сказать, да Сережка слушать не стал, вот как отрубил: «Я, мамаша, беру ее не в поле работать, а чтоб любила меня и украшением была». В следующую субботу венчаются и тебя зовут. Илларион, когда плотника позовешь?

Какой там плотник – он вздрагивал, рыдая.

– Другую барышню найдешь, – утешала маменька, – ты у меня вон какой красивый. Кушай, а то с вечера не кушал.

– Ничего-то вы не понимаете… Другой такой нет-с и не будет… Положите сметаны, а то в тарелке ее – кот наплакал.

– Кушай, кушай, – поддержала маменьку Шура. – Оно когда утробу набьешь, и любовь не надобна.

– Маменька! – вспылил сын. – Скажите ей, чтоб не встревала!

– Оставь его, Шура! – махнула несколько раз рукой та.

Она гладила золотые кудри, целовала сына в макушку, а потом отвела его в комнату, вскоре спустилась по ступенькам и приложила палец к губам:

– Тсс, не шуми, Лариосик страдает.

– Это как? – А Шуре все надо знать!

– Лег на кровать и стих сочиняет. Сказал, чтоб не отвлекали до обеда, он в эмпиреях будет.

– А это чего такое?

– Сама не знаю. – Переполнившись счастьем, маменька закрестилась, став перед образами. – Господи, как хорошо, пущай страдает, лишь бы о женитьбе не думал. На что нам лишний рот? Пущай ангелы Сережкам достаются, нам они не надобны.

– Оно верно, – согласилась Шура.

Настал час расставания, и было не только грустно, но и светло на душе, ведь она расставалась с дорогими людьми. Была еще и надежда, что впереди будет новая встреча и тогда…

– Опаздывает Мишель, – сказал Суров во время затянувшейся паузы.

А Марго смотрела в его бирюзовые глаза и думала, что, если брат опоздает на поезд, Александр Иванович не уедет, значит, еще один день им отпустит судьба. Но Мишель не опоздал – какая досада, он бежал по перрону. Следовательно, Урсула – брат с нею прощался – не настолько увлекла его, чтоб забыть обо всем на свете, но это плюс, ведь слепота еще никого не делала счастливым, включая зрячих, которые рядом. Эгоистичные рассуждения сестры прервал Мишель:

– Уф, успел! Саша, где багаж?

– В вагоне, – ответил Суров. – Степан о нем позаботится.

Марго забрала у горничной корзинку и вручила ее брату с напутствием:

– Здесь вино, пирожки с ватрушками и курица – это разбавит вашу дорогу. Не скучай и не забывай свою сестру.

Ударили два раза в колокол, Мишель поцеловал Марго в обе щеки и запрыгнул в вагон, дав возможность сестре и Сурову попрощаться, они же друзья. Марго уже готовилась: как только поезд отъедет, она примется плакать и сожалеть, что ничего нельзя изменить. Между тем он, как ей почудилось, порывался что-то сказать, набирался решимости, но пробил чертов колокол, и Суров поцеловал руки Марго, вскочил на подножку. Поезд тронулся. Душу словно прищемило: и все? Больше ничего? Как! Неожиданно для себя, а такое случалось нередко, Марго крикнула:

– Саша! – И топнула ногой.

Суров соскочил на перрон, миг – и он целовал ее лицо, губы… Если вообразить жизнь в теле живым существом, то это существо носилось с бешеной скоростью по всем членам Марго и как вообще не выпрыгнуло из нее вместе с жизнью.

– Я люблю вас, Маргарита Аристарховна.

Еще поцелуй, едва не доконавший Марго, последний. Суров вскочил в проезжавший вагон и остался на подножке. У нее же хватило сил лишь послать ему воздушный поцелуй…

Потом она шла, улыбаясь и утирая слезы – самые счастливые слезы в ее жизни.