Крутой секс - Дмитрий Стрешнев

— Что это? — не выдержал Сева.

— Режут стекло. Тройные стеклопакеты очень прочны, — пояснил Филипп Марленович и, охваченный полководческим азартом, громко велел:

— Выпускайте ассирийцев!

Еще один вестовой опрометью бросился прочь — и очень скоро крыша задрожала от десятков ног ртутников, тащивших длинные металлические балки.

— Ассирийцы! — ахнул профессор. — Изобретатели тарана!

В воздух взвились длинные веревки, привязанные к концам балок. Те ртутники, что висели на стене штурмуемого дома, стали карабкаться еще выше.

— Мы заранее закрепили на вражеской крыше блоки, для которых предназначены эти веревки, — объяснил Филипп Марленович. — После того, как веревки будут пропущены через блоки, балки превратятся в управляемые снаряды.

Действительно, балки, поддерживаемые веревками и подталкиваемые сзади, неотвратимо устремились к окнам…

ударили в них…

звонко лопнуло надрезанное стекло

и полетело вниз веселым звездопадом.

— Вперед! На штурм! — закричал Филипп Марленович. — Умрем ради хорошей жизни!

Из-за рекламного щита сигарет «Мальборо», изображающего веселую и привольную американскую жизнь, появилась толпа, несущая доски и куски толстой фанеры, оторванные от афиш и билбордов. Под прищуренным взглядом ковбоя с рекламы все это стали укладывать на балки, и прямо на глазах получался мост.

— Смотрите! Вон там наш Иннокентий! — воскликнул Сева, указывая профессору пальцем на суетящуюся фигурку.

Филипп Марленович, освещенный тревожным закатным огнем, повернул к ним вдохновенный профиль властелина мира.

— Аркадий! Присоединяйся к нам, пока не поздно!

— Извини, Филипп, не могу. Что делать! Человек слаб! — вздохнул профессор.

— Ерунда! Слаб тот, кто хочет быть слабым. Мы же с тобой были поэты-перпендикуляристы! Вспомни стихи, которые мы сочиняли: «Сапогом в брюхо зажравшемуся миру! Оторвем ухо раззолоченному кумиру!..».

— Что ты, Филипп! Это же был просто стихийный бунт юной души! — запротестовал Потапов.

— Значит, моя душа осталась юной, — заключил Филипп Марленович, снова поворачиваясь лицом к полю битвы (если можно так назвать отвесную стену столичного офисного здания).

Атакующие уже лезли в окна. Один сорвался и с криком раненного орла полетел вниз.

Потапов и Чикильдеев вздрогнули, после чего Аркадий Марксович сказал в спину Филиппу Марленовичу:

— Из-за таких как ты, Филипп, наша страна вечно будет метаться между самодержавием и коммунизмом! Вспомни, как поисками волшебных рецептов справедливости наш народ загнал себя в нищету и идиотизм!

— Я никого из вас не осуждаю, — отозвался Филипп Марленович, не повернув головы. — Вы все обычные люди. Я тоже прожил жизнь в тени, хотя и в тени великих. Пора выйти из тени.

— Это неправильный путь, Филипп! — не отставал профессор. — Так нельзя!

— Посмотри на этих людей, Аркадий, — парировал Филипп Марленович. — Ты знаешь их историю. Отказывать им в праве наказать виновных — это все равно, что отрицать физический закон, по той причине, что заявка на него была неправильно оформлена.

Это занудное с точки зрения Чикильдеева (да и с моей, признаться, тоже) препирательство было прервано появлением посланца с вестью о том, как разворачивается битва:

— Мы уже внутри! Охрана в основном разогнана.

— Доложите наши потери.

— Ранены четверо. Один сильно.

— Срочно всех в медчасть!

— Уже несут.

По крыше шествовала процессия с брезентовыми носилками. Когда она приблизилась, Сева схватил профессора за руку.

— Смотрите! Это же Иннокентий!

Половину головы Самокатова закрывала окровавленная повязка.

Чикильдеев и Потапов подбежали к носилкам.

— Как вы себя чувствуете, Иннокентий?

Самокатов открыл глаза и с горечью произнес:

— А как, по-вашему, может себя чувствовать человек, которому разбили голову? Мне уже не жить.

— Да перестаньте! — сказал Сева. — Возможности нашего организма неисчерпаемы. Вон у одного подростка врачи обнаружили пять почек!

— Бросьте! Наша жизнь похожа на плохой кинофильм: интригующее начало, полная несуразных приключений середина, а потом банальный конец, словно кто-то поленился придумать что-то пооригинальнее. Так что в нашем деле главное — вовремя умереть.

— И зачем только вы полезли в эту кашу! — с досадой воскликнул профессор.

— Такая у меня ДНК. Она мной вертит и командует. Что с ней сделаешь!

— Ничего! Зато о вашем героизме еще напишут книгу, — сказал Сева, не зная, как подбодрить раненого. — И… и снимут кино.

Иннокентий горько усмехнулся.

— Увы, если делать кино о моей жизни, то грустнее комедии не будет. Поэтому тосковать не о чем… Впрочем, есть одна проблема, которая меня волнует. У меня друг работает Лениным на Красной площади. Там на днях появился еще один. Узбек. Я обещал помочь с ним разобраться.

— Правильно! — поддержал профессор. — Второй Ленин ни к чему. Ленин должен быть один.

— Какой там второй! — сказал Самокатов. — Этот уже пятый!

— Что вы стоите столбами? Несите раненых! — приказал в этот момент Филипп Марленович своим людям.

Носилки с Самокатовым отправились дальше, а вместо них подбежал еще один вестовой.

— На верхнем этаже несколько человек забаррикадировались! Мы не можем проникнуть к нужному кабинету!

— Пускайте руколома! — распорядился Марлен Филиппович.

— Кого?.. Что?.. — переспросил профессор. — Что за слово? Я не расслышал.

— Сейчас увидишь, Аркадий, — пообещал Филипп Марленович.

Почти тут же Потапов и Сева увидели на крыше толпу ртутников, над которыми возвышалось нечто вроде огромной картофелины с двумя отростками. Приглядевшись, Чикильдеев и Потапов ахнули, поскольку картофелина оказалась на самом деле живым существом, даже в какой-то мере человеком. Короче — еще одним ртутником. Левая рука у него была обыкновенная, а правая — гигантских размеров и увенчивалась кулаком величиной с пудовую гирю. Зато ног почти не было. Поэтому руколома несли на специальных носилках восемь собратьев. Железная крыша крякала под этим экипажем. Процессия ступила на мост, который соорудили нападающие, и мост зашатался под неимоверной тяжестью.

— Ой, сейчас что-то будет! — прошептал Сева. — И непонятно, чем все это закончится!

— Жаль, что нет Иннокентия, — отозвался профессор. — Он ведь может вывести формулу вероятности любого элементарного события.

— Боюсь, что это не элементарное событие, — возразил Сева.