Алхимия убийства - Кэрол Макклири

— Я слышал, официант обращался к вам «Жюль Верн». Я восхищен, что встретился с человеком, который написал книги моего детства о путешествии на воздушном шаре и снаряде на Луну. А я думал, что вы умерли.

— Познакомившись с вами, мсье, я точно умер и отправился в ад.

После обмена любезностями мы идем в кафе за несколько кварталов от места встречи.

Вместо зеленого пальто Оскар надел темно-фиолетовую, почти черную накидку, доходящую до самых ботинок. Под накидкой у него болотного цвета бархатный пиджак, сиреневая рубашка, темно-серые штаны, белые чулки и лакированные ботинки. На голове экстравагантная мушкетерская шляпа с широкими полями такого же сиреневого цвета, как рубашка, и с красным пером. В общем, он столь же «неприметен», как участники балаганного шествия Финеаса Барнума.[42]

— Говорил ли ваш друг, которого убили, что у него есть приятель-русский? — спрашивает Жюль резким голосом, словно готов вытрясти информацию из Оскара.

— Русский? Нет. А этот сумасшедший убийца русский?

— Мы не уверены. — Голос Жюля не становится мягче. — Упоминал ли он о каком-то химике? Или о ком-нибудь, кто так или иначе связан с наукой?

— Нет, ни о русских, ни о химиках, хотя нет ничего удивительного, если мог быть контакт с русским. В Париже много русских студентов. Натурально здесь получают высшее образование дети русской элиты.

Меня покоробило просторечное выражение в устах Оскара. Он употребил его, желая показать, что может говорить как простолюдин. Иначе говоря, таким приемом он пользуется, чтобы поразить слушателя, заставить задуматься над тем, о чем он говорит. Он начинает читать лекцию о системе высшего образования в России, и Жюль останавливает его.

— Уверен, ваши знакомые в кафе будут слушать эту информацию разинув рот. А не могли бы вы рассказать, при каких обстоятельствах был убит ваш друг?

Оскар вздыхает — ему больно вспоминать об этой трагедии. И я не думаю, что он притворяется. Он личность драматическая и притом мелодраматическая. Может быть, ему так легче пережить горе.

— Жан Жака в женской одежде нашли в темном переулке недалеко от бульвара Клиши. У него был вспорот живот, но крови вокруг тела было совсем мало. Полиция пришла к заключению, что его убили в другом месте, а потом бросили в переулке.

— Он жил где-то поблизости?

— Боже упаси! Он родом из аристократической семьи. Там, где нашли его тело, живет бедный люд и прочие отверженные.

Жюль постукивает тростью по тротуару.

— Интересно. Каким образом его тело оказалось в переулке? Ведь даже на Холме никто не станет тащить тело по улице. Странно, зачем убийце понадобилось каким-то образом доставлять тело на это место?

— Чтобы запутать следствие, — высказываю я предположение. — Он всегда совершал преступление в кварталах бедноты и выбирал жертвы, чья смерть наделает меньше шума, чем смерть уважаемых людей. Он мог встретить Жан Жака на площади Бланш или где-нибудь еще, даже на другом конце города, на бульваре Сен-Мишель, и заманить ее — его.

— Заманить куда? В свое жилище? Не означает ли это, что убийца живет где-то недалеко от этого переулка?

— Преступление могло быть совершено в фиакре по пути туда, — высказывает мысль Оскар.

— В таком случае фиакр был бы залит кровью, кучер сообщил бы об этом в полицию. У убийцы могло быть свое средство передвижения, тогда понадобился бы сообщник, потому что без кучера, наверное, не обойтись. — Жюль поворачивается ко мне. — Я согласен, что тело могли оставить в переулке, чтобы запутать следствие. Но ведь тело туда надо доставить тем или иным способом. Вряд ли можно предположить, что убийца взвалил тело на плечи и нес его или нанял фиакр. Легко спрятать тело в экипаже с кучером, намного сложнее — в небольшой коляске, которой надо управлять самому. Либо у него есть экипаж…

— Или, как вы предположили, он живет в этом районе, — перебиваю я Жюля. — Но если у него есть свой экипаж, можно допустить, что он человек со значительными средствами. Если это так, то зачем ему жить в бедняцком квартале?

— Так проще скрыть свои злодеяния, — говорит Жюль.

Я останавливаюсь как вкопанная.

— Верно. Он должен жить совсем недалеко от переулка. Переносить мертвого человека на расстояние более чем несколько метров очень трудно. Мы должны немедленно поехать туда и осмотреть квартал.

Жюль берет меня за руку.

— После того как мы закончим дела с Артигасом на выставке.

— Мы едем на выставку. — Оскар радостно улыбается.

— «Мы» не означает «все».

— Поскольку Артигас пользуется такой дурной репутацией, может быть, лучше ехать нам троим, — предлагаю я, надеясь сохранить мир.

— Уж не сам ли это граф Артигас? Я видел его в «Кафе де ля Пэ». Пренеприятная личность, никакой культуры, просто денежный мешок. Каким образом он оказался замешанным во все это?

Я рассказываю Оскару, что мы узнали о картине Тулуза.

— Луи Пастер? Ученый? Значит, это ископаемое все еще с нами. Несколько лет назад он нашел средство против собачьих укусов, не так ли? Почему бы кому-нибудь не поискать средство против укусов человека?

Он одаривает нас сияющей улыбкой, несомненно, рассчитывая на похвалу за свое остроумие. Жюль поднимает глаза к небу, словно ожидая или надеясь, что вмешается провидение, хотя бы ударом грома.

— Когда мы придем на выставку, — Жюль смотрит на меня умоляющим взглядом, — может быть, вы ознакомитесь с экспонатами, пока я буду говорить с Артигасом?

— Нет-нет, и слышать не хочу об этом, — говорит Оскар, выражая и мои мысли. — Я не собираюсь болтаться без дела, когда вы работаете. Я буду там, плечом к плечу с вами, как соратник и прочее. Кроме того, я уже видел Венеру Милосскую из шоколада.

Только французы могли додуматься рекламировать шоколад как произведение искусства. С обнаженной женской грудью.

* * *

«Вавилонская башня»

«Мы, писатели, художники, скульпторы, архитекторы, другие приверженцы и поклонники неповторимой красоты Парижа, во имя французского вкуса выражаем протест против возведения в центре нашей столицы чудовищной и бесполезной Эйфелевой башни, которую уже окрестили „Вавилонской башней“.

Нельзя допустить, чтобы Париж стал местом воплощения этих варварских и диких фантазий, обезображивающих и позорящих его. Ибо Эйфелева башня, которую не пожелала видеть у себя даже меркантильная Америка, — позорное сооружение для нашего города. Безобразная тень от этого монстра, подобия фабричной дымовой трубы, ляжет на все наши исторические здания, памятники редкой и чарующей красоты, подавляя и принижая их».