Чаша и крест - Нэнси Бильо

Я посмотрела на брата Эдмунда и увидела, что щеки его порозовели: вино и ему ударило в голову.

— Через час стемнеет, а у нас еще дел по горло, — вставая, сказал он. — Спасибо за угощение, но…

— Подождите, побудьте со мной еще немного, — умоляющим голосом проговорил Портинари. — Я так давно не сидел со старыми друзьями, надо же вспомнить былые славные денечки. Завтра я последний день исполняю тут обязанности привратника: все, кончилась моя служба, расстанемся и, боюсь, никогда больше не увидимся. Давайте-ка я вам еще налью…

Недаром говорят, что сердце не камень. Брат Эдмунд снова сел, и они ударились в воспоминания о прежних временах, когда могущество монастыря Черных Братьев было притчей во языцех.

Наконец привратник встал, качнулся, зазвенел ключами и пошел открывать дверь в часовню. С удивлением и благоговением вступила я под широкие арочные своды, подпираемые массивными колоннами. Пламя свечей скудно освещало высокие росписи и позолоту. Здесь, как в никаком другом месте, я чувствовала, сколь высоким авторитетом пользовался орден доминиканцев. Вожди его были советниками многих королей Европы. Ученые монахи переводили античные документы, в которых открывалась мудрость ушедшего мира, позволяя нам понять, о чем размышляли Аристотель, Вергилий, Ливий и Плиний. Настоятели щедро предоставляли средства архитекторам и музыкантам, устраивали изысканные сады, оплачивали работу величайших в мире художников. Знаете, где была написана «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи? На стене трапезной монастыря в Милане, и не какого-нибудь, а доминиканского.

Мы остановились перед входом в трапезную, которая была раз в десять больше той, где мы вкушали пищу в Дартфорде. Привратнику очень хотелось показать нам знаменитые окна. Великолепие этого помещения, венчаемого рядами окон в западной стене, не могло не вызвать в душе моей чувства глубочайшего смирения. Сквозь стекла сочился серовато-багровый сумеречный свет, невольно навевавший меланхолию. Привратник упомянул, что под конец тут осталось всего шестнадцать братьев. Да здесь могло разместиться несколько сотен монахов.

На дальнем столе я заметила деревянную миску с недоеденным завтраком, одинаковым для всех, кто живет в монастыре. Глядя на черствые ломти хлеба, я поняла, что вижу остатки последних совместных трапез братьев-доминиканцев. И представила себе, что из этой миски ел какой-нибудь монах, слишком старый и настолько подавленный происходящим, что не смог даже одолеть порцию каши. Он отодвинул миску, кряхтя, встал, пересек мощеный двор и навсегда покинул монастырь, унося за спиной узелок со своими нехитрыми пожитками.

— Сестра, вы где? — заорал привратник уже с другой стороны трапезной, прерывая мои грезы. — Мы переходим в большую залу.

По сравнению с действительно огромными залами, которые мне пришлось повидать за свою жизнь, в том числе и в особняках Кортни и Говардов, это монастырское помещение казалось маленьким.

— Здесь дважды устраивали заседания парламента, и именно тут в присутствии двух кардиналов проходил процесс по делу о разводе между королем Генрихом Восьмым и его супругой Екатериной Арагонской, — сообщил брат Эдмунд.

— Все прошло, былое величие миновало, — печально проговорил привратник. — Несокрушимый монастырь Черных Братьев уничтожен, и кем? Правнуком уэльского конюха.

— Нет-нет, господин Портинари, нельзя говорить так о короле. И не стоит предаваться унынию: встряхнитесь и глядите веселей! — сказал брат Эдмунд.

Привратник кивнул:

— Вы всегда были прекрасным монахом, брат Эдмунд. Говорили, что вы могли бы стать величайшим доминиканским ученым в Англии. А вместо этого вы теперь служите аптекарем в каком-то захудалом городишке! Это же трагедия, черт бы меня побрал! А вы еще меня успокаиваете!

Брат Эдмунд стоял не шелохнувшись. Света было слишком мало, чтобы разглядеть выражение его лица, но в этом не было никакой нужды. Я и так всегда знала, что в душе моего друга пылает огонь, что он жаждет подвигов, хочет очень многого достигнуть в жизни. Вслух брат Эдмунд всегда твердил, что, мол, врачевание больных — это высокая миссия и он обрел в этом истинное призвание. Но, зная его честолюбивую натуру, я, откровенно говоря, сильно в этом сомневалась.

Господин Портинари, кажется, понял, что задел больное место брата Эдмунда, и заявил:

— Что-то я разболтался, сам не знаю, что несу. Это все вино, надо поменьше пить. Пойду-ка я лучше спать. — И он с трудом заковылял к выходу. — Увидимся поутру, брат, и вам, милая сестра, спокойной ночи. Я закрою ворота на замок. Ни одна живая душа вам не помешает.

Наступила тишина. Только где-то в дальней комнате слышалась неразборчивая мелодия — привратник, видно, решил спеть перед сном еще парочку песен. Потом все стихло.

Мы с братом Эдмундом остались в монастыре одни.