Башня одиночества - Валерио Массимо Манфреди

Сельзника схватили на следующий день, когда он без сил брел по пустыне. Полковник Жобер взял его с собой через Вади-Аддир в редут, где оставил один из своих отрядов.

Когда он въезжал внутрь, его сопровождал только падре Хоган; солдаты молча смотрели на них, неподвижно сидя в седле. Никто не ждал Жобера, ибо все умерли: тела покоились там, где их застала смерть, и знамя по-прежнему недвижно свисало с древка; оно еще больше поблекло: никто так и не опустил его.

Жобер не рискнул хоронить их, боясь заразиться и смутить еще больше разум выживших, и так уже подвергнувшихся жестокому испытанию во время перенесенных ими событий. Падре Хоган прочитал молитву и осенил тела погибших крестом.

— Я оставлю его здесь, — сказал вдруг полковник.

— Это все равно что приговорить к смерти, — заметил падре Хоган. — Лучше отдать его под трибунал.

— Нет, — возразил Жобер. — Причина, по которой мое командование хочет расстрелять Сельзника, еще более постыдна, чем его собственные прегрешения. Справедливо, чтобы кошмар продолжал существовать. Этой ночью я отпущу его и скажу, что он сбежал. Так у него все же будет какой-то шанс. Никому нельзя отказывать в таком шансе, даже самым жестоким убийцам.

Они добрались до Бир-Аккара в день зимнего солнцестояния, падре Хоган два дня ждал, пока за ним прилетит самолет. Когда ему сообщили, что можно отправляться, он пошел попрощаться с полковником Жобером. Офицер стоял у окна и смотрел на улицу, как и в тот раз, когда они познакомились.

— Миссия выполнена, падре Хоган, — сказал он. — Вы записали послание на свой аппарат и теперь везете его домой. Могу поклясться, больше о нем никто никогда не узнает, хотя теоретически вы должны держать нас в курсе… Это ведь входило в условия договора, не так ли?

— Да, — ответил падре Хоган, — это входило в условия договора. Но даже я не знаю, что сохранилось в этой памяти. Потребуется время, полагаю, много времени. А вы действительно хотите знать?

Жобер покачал головой:

— Я ничего не хочу знать. Хочу только забыть.

Священник подошел к нему, протягивая руку, и, когда Жобер обернулся, произнес:

— Вы тоже не все мне рассказали, полковник. Я видел, как вы подняли ткань, скрывавшую лицо одного из погибших… одного из блемиев. Но ничего не произошло. По крайней мере, внешне.

Лицо Жобера исказилось, взгляд потемнел.

— Что вы видели, полковник? — не унимался Хоган.

— Вы действительно хотите знать?

— Да.

— Себя самого, — произнес он с тревожным блеском в зрачках. — Бесформенная, отвратительная масса на моих глазах превратилась в мое собственное лицо, но… иное. Я видел свирепую маску, и все же это была моя маска, темная сторона, но так хорошо знакомая, то, что мы ото всех скрываем в глубинах души, — злобу, пороки, невысказанную и подавленную подлость, постыдные желания, животную жестокость, бесчестье. В этой ужасной маске было все… Они — это мы, — проговорил он, — это мы… А теперь постарайтесь представить, что бы вы увидели, оказавшись на моем месте. Напрягите свою фантазию, Хоган, попробуйте вообразить…

Падре Хоган молча смотрел на него: этот глухой голос, мрачный взгляд свидетельствовали о том, что полковник говорил правду.

— Зло всегда кажется нам непобедимым, — промолвил он, — особенно то, что сидит у нас внутри, но это не так. Поднимитесь завтра перед рассветом и посмотрите на свет, занимающийся над миром, на солнечный диск, встающий над горизонтом, — там вы тоже найдете свое лицо, Жобер, то, которому суждено жить. Вечно.

Он сел на самолет, прилетевший, чтобы отвезти его в Эль-Кеф. Жобер не пошел его провожать, но Хоган различил его темную неподвижную фигуру со скрещенными на груди руками, у окна кабинета, пока лопасти поднимали вихри пыли на взлетном поле.

Он прибыл в Рим дождливой ночью, накануне рождественского сочельника, и из-за ливня, бьющего по мокрому асфальту, из-за черных огромных туч на небе и влажного ветра у него создалось впечатление, будто он попал на другую планету.

Он остановился на аэродроме и ждал, пока выгрузят большой черный ящик, завернутый в вощеную бумагу, а потом пошел, словно за гробом, за большой телегой, перевозившей багаж в зал. Его сопровождали два частных агента, охранявших груз.