Последний каббалист Лиссабона - Ричард Зимлер

— Ах, утешение… Для этого, дорогой друг, мне нужна жена, с которой я смогу разделить ночь, и дети, которых смогу обнять, а не Бог. Оставь Господа, записанного на страницах Ветхого и Нового Завета, себе. А я возьму того, о ком не написано ни слова.

Карлос качает головой, словно отдавая меня на милость мира, который никогда не сможет понять. Мы добрались до дома рабби Лосы. Я жду за углом. В ответ на стук священника ставень окна наверху открывает дочка-подросток Лосы, Эсфирь-Мария, убирая с заспанных глаз спутавшиеся волосы.

— Прости, что разбудил тебя. Твой отец дома? — спрашивает Карлос.

— Вышел, — отвечает она.

— Куда?

— Не знаю.

— Ты не передашь ему, что я хочу с ним поговорить? Я буду дома у Педро Зарко или в Святом Петре. Скажи ему, чтоб пришел как только сможет. Даже если ему придется нас разбудить. И передай, что мы не собираемся причинить ему вреда.

Она кивает. Мы со священником возвращаемся домой, садимся во дворе. Неестественное чувство вины за то, что мы остались в живых, преследует нас подобно навязчивой мелодии. Я на минуту захожу в дом за масляной лампой, выношу ее во двор и разворачиваю портрет мальчика, пытавшегося продать сеньоре Тамаре дядину последнюю Агаду. Лампа отбрасывает на рисунок круглое пятно света.

— Вы никогда не видели его раньше? — спрашиваю я.

Карлос подносит рисунок к самым глазам.

— Нет, — отвечает он. Я забираю рисунок, и он спрашивает голосом, полным надежды: — Можно, я останусь здесь до утра? Я не могу оставаться один.

— У нас нет другого выбора. Вам нельзя появляться близко от квартиры или церкви Святого Петра. Убийца подослал своего оруженосца, светловолосого северянина, прикончить Диего. Он может охотиться и за вами тоже.

— За мной?! — Священник вздрагивает, и его полусонные глаза широко распахиваются, словно он принял яд. — Тогда, возможно, это объясняет… — Он достает из складок плаща квадратный лист пергамента с пришитыми к нему по углам наподобие цицит пучками соломы. Он напоминает детскую игрушку. — Читай, — говорит священник, протягивая пергамент мне.

Неаккуратно нарисованная фигурка человечка по контуру обрамлена миниатюрными письменами иврита, каждая не крупнее муравья. Язык послания — странная смесь португальского и иврита, слова же взяты из Книги Иова: «Он оставляет яйца свои на земле и на песке согревает их, и забывает, что нога может раздавить их и полевой зверь может растоптать их».

— Когда вы это получили? — спрашиваю я.

— В прошлую пятницу. Кто-то подсунул ее под дверь моей квартиры. Сначала я подумал, что она от твоего дяди. Я решил, что он хочет меня запугать, чтобы получить книгу, которую он так хотел. — Карлос улыбается, добавляя: — А потом я подумал, что ее оставил ты.

Я закатываю глаза:

— А сейчас, когда ваш разум наконец-то вернулся на насест после долгого путешествия?

— Теперь не знаю. Но если кто-то убил твоего дядю и хочет убить и меня… Может быть, это талисман от него. Может быть, моя книга имеет какое-то отношение к смерти твоего дяди! Видимо, она гораздо ценнее, чем я думал.

— Вы можете принести ее мне?

— Нет. Она у меня в квартире. А северянин… Бери, это было последнее, что связывало меня с иудаизмом. Я оставил ее себе потому, что не мог поступить иначе. Твой дядя хотел, чтобы у меня не осталось ничего, чем я сам являюсь.

— Ничего страшного, Карлос. Но хоть какие-то догадки о том, почему она оказалась столь ценной, у вас есть?

Он мотает головой, говоря:

— Существует несколько копий этой книги. Она вряд ли уникальна.

— А на полях есть какие-нибудь пометки?

— Нет. Возможно, тот человек, который перевозил книги по просьбе твоего дяди, просто хотел ее для себя и не желал, чтобы она исчезла из страны.

— Не слишком правдоподобно звучит. После того, как через границу уже была перевезена сотня, а то и больше, книг, я не вижу обоснованной причины, по которой контрабандист вдруг восстал бы против дяди просто потому, что ему понравился ваш манускрипт. И еще кое-что: в генице было несколько очень ценных рукописей, на которые убийца даже не посмотрел, забрав только Агаду. — Я принимаюсь пристально рассматривать талисман и обнаруживаю, что слово песок, арейа, написано с ошибкой. — Писали второпях, возможно, втайне, — замечаю я. — Но кто-то, не слишком сведущий в Торе. И не очень-то грамотный. Хотя чернила прекрасные. Я бы сказал, писатель-любитель, дорвавшийся до хорошей жизни. Правша, разумеется, судя по наклону букв. А что до бумаги… — Я принюхиваюсь, провожу пальцами вдоль складок. — Видимо, достаточно старая. Пахнет кедром. Возможно, хранилась в сундуке. Если мы хотим узнать больше, нам понадобится помощь Фарида. Наверное, даже у чернил есть характерный запах. — Я поднимаю взгляд на Карлоса. — Этот талисман создал человек, жаждущий вас запугать. Если бы он хотел убить вас, он не потрудился бы прислать вам подобное предупреждение. Я могу оставить его себе?

Он кивает:

— Убери ее от меня подальше. — Внезапно он откидывает голову и мучительно зевает. — Иногда мне кажется, я мог бы проспать лет сто или даже двести, — говорит он.

— Слушайте, Карлос, — говорю я ему, — можете спать на моей кровати. Возьмете в сундуке запасное одеяло.

— Мне вполне удобно и во дворе.

— Ваши страдания никого не вернут.

— Бери, мне нужно видеть небо, звезды. Позволь мне сидеть здесь. Я усну, когда Господь оделит меня в милости Своей.

Беспомощно пожав плечами, я желаю ему спокойной ночи. На пути в подвал я замечаю мать стоящей посреди ее комнаты — недвижной тенью над постелью Фарида. Подойдя к ней, я обнаруживаю, что она прижимает к груди талисман из пергамента в форме магрефы — мифической флейты с десятью отверстиями. Мы молча смотрим друг на друга, потом в едином порыве переводим взгляд на Фарида.

Теперь он дышит свободно, словно заново входя в мир сущий. Неужели это был обмен? Фарид на Иуду? Поэтому ли мама не может отойти от него ни на шаг? Я говорю ей шепотом:

— Спасибо, что уступила ему свою постель и присматриваешь за ним.

Она берет меня за руку, с силой сжимает ее. От нее сильно пахнет беленой. Сонным голосом она говорит мне:

— Если бы он был одним из нас.

— Это больше неважно, — отвечаю я.

— Ты не прав, Берекия. Именно теперь это важнее, чем когда бы то ни было.

Мы напоминаем представителей разных народов. Я целую ее в шею и спускаюсь в подвал. Но в переписке дяди не находится почти ничего обнадеживающего. Лишь два письма дают мне призрачную надежду — оба от одного и того же человека. Первое датируется третьим швата этого года и написано на арабском. Дядя получил его, скорее всего, незадолго до смерти. Его венчает вычурная подпись в форме меноры. Единственное, что я смог из него вынести, — поскольку старшее поколение каббалистов обожает сбивать с толку случайного читателя, — это то, что имя автора письма Ту Бишват. Разумеется, это всего лишь псевдоним: Ту Бишват — название еврейского праздника, который наши мистики связывают с Древом Жизни и определенными изменениями, происходящими здесь и в Божьем Царствии Небесном.