Тайна семи - Линдси Фэй

– Вы арестованы. По подозрению в умышленном убийстве, – крикнул я.

Взоры всех присутствующих обратились к нам.

– И это все, на что вы способны? – тихо и удрученно спросил он. А потом плюнул мне на ботинок.

Я заставил его встать на колени. Прямо в снег.

– А ну, извинись!

– Да я скорее перед свиньей извинюсь.

Наверное, я все же жуткий трус, подумал я, потому как в этот момент мне хотелось только одного: чтобы он прекратил все это. Хотелось закончить все миром, оказаться на лужайке, укрыться где-нибудь в ямке и слышать, как шумят деревья и прорастают их корни над моей головой.

– Вот брошу тебя на козлы и прикажу пороть до тех пор, пока не станешь просить о смерти.

Смех его эхом разнесся по улице.

– Да гори ты в аду!

Я пнул его носком ботинка в спину, и он упал лицом в грязь.

Я стянул с шеи шарф и стал связывать ему запястья. На этот раз бармен был, видимо, удовлетворен и молчал. А потом я заставил его подняться и повел через толпу. Нет, скорее, это он меня вел. Идти было недалеко – от тюрьмы нас отделяли квартала два, не больше. Но я почти ничего не видел из-за заплывшего глаза, и потому все-таки это он вел меня.

Позже, выписывая ордер на его арест в Гробницы, я вдруг почувствовал, что руку снова начало жечь, как огнем. Что неудивительно – ведь на нее попала капля кипящего масла, совсем небольшая, с фасолину. Следя за тем, как расползается по бумаге, точно чума, эта моя писанина, я выводил следующие строки: «Подозреваемый во всем сознался, но действовал исключительно в целях самообороны, что подтверждаю я, Тимоти Уайлд, полицейский, номер жетона со звездой 107». И боль в руке казалась благом, она отвлекала от саднящей боли в груди.

Не так уж сильно она и болела, моя обожженная рука.

Придя вечером домой, я увидел миссис Боэм. Она сидела за кухонным столом, на нем тарелка сахарного печенья; сидела, попивала джин из маленького стаканчика и листала журнал с картинками женской моды и разными скандальными новостями. Волосы расчесаны небрежно, но пробор ровно посередине, кожа казалась еще тоньше и прозрачней, чем обычно. Неужели заболела?.. Она подняла глаза, хотела что-то сказать, но при виде меня слова так и замерли на губах. Последнее время я, пожалуй, слишком уж часто произвожу на людей такое впечатление.

Равно бессловесный, я нашел в буфете пузырек с настойкой опия, плеснул несколько капель на чистую тряпочку, приложил к ране и уселся за стол.

– Не знаю, не уверен, что смогу заниматься этим и дальше, – сказал я своей квартирной хозяйке.

Миссис Боэм продолжала смотреть на меня – изучающе и с нежностью. Так смотрит какой-нибудь ботаник на нераскрывшийся бутон, или девочка, подкармливающая бабочку в банке обрывками листьев. Затем подперла подбородок ладонью – уголки рта опустились, – другой рукой потянулась ко мне и бережно коснулась запястья.

– А кто-то другой сможет? – спросила она. Голос ее звучал хрипло.

– Не думаю, – признался я.

– Но ведь… это следует делать, верно?

– Да.

– Тогда вы должны продолжать. – Она не сводила бледно-голубых глаз с моего шрама. Того, что на лице. Того, главного. Впервые в жизни я был не против, что кто-то рассматривает этот шрам – так мягок, нежен и невесом был этот взгляд.

– Но продолжать… это трудно, просто ужасно.

– Да, так и есть, – кивнула она. – И именно поэтому я восхищаюсь вами, мистер Уайлд. Куда как проще остановиться.

Мой единственный здоровый глаз закрылся.

Я подумал, что Тому Гриффину (выяснилось, что имя бармена Том Гриффин) вряд ли удастся заснуть этой ночью, его первой ночью в Гробницах, и одному Богу ведомо, сколько еще ночей ему предстоит провести там же, прежде чем мне удастся его освободить. Если вообще удастся. Я подумал, как это ужасно быть бездомным – наверняка ты боишься уснуть, потому что руки у тебя занемели от холода, боишься ужасного ощущения, что ты навеки утонешь в темноте, – и больше всего на свете мне хотелось в этот момент отыскать Джонаса Адамса. Где бы он ни был. Найти его и Делию, обогреть и утешить обоих, чтобы мир уже не казался им таким безвозвратно холодным.

А потом я вдруг стал думать о пальцах миссис Боэм на моем запястье. О том, как бережно и любовно поглаживали они ошкуренную поверхность шрамов, словно раскатывали тесто из белой муки, стремясь убрать хотя бы малейшую неровность.

Как долго я просидел вот так, потрясенный происшествием с Шоном Малквином – уже покойным Шоном Малквином, как я узнал на выходе из Гробниц, – не знаю. Но ко времени, когда снова поднял глаза, ее уже не было в комнате, а свеча на столе догорела и превратилась в скрюченный огарок в лужице воска.