Основная операция - Данил Корецкий

Про ядерный ультиматум скоро узнала вся Москва. Конечно, это не следует понимать буквально: лифтерша тетя Клава, инженер Виктор Михайлович, заврайсобесом Соколова, влиятельный и богатый директор овощной базы Рубен Гургенович, ловец «горячих» сенсаций газетчик Юркий, даже крупный банкир Салманов, как и еще почти двенадцать миллионов москвичей, ни о чем не подозревали. Но про них не говорят «вся Москва», ибо не они делают погоду в столице, не они решают, каким быть завтрашнему дню, не они составляют политический бомонд, систематически попадающий в видеокамеры на многочисленных великосветских тусовках.

А тот круг сверхвлиятельных людей, который, несмотря на немногочисленность, узурпировал право считаться «всей Москвой», отреагировал на тревожную новость однозначно: начался массовый исход родственников политической элиты. Совершенно неожиданно уехали из столицы их жены, прихватив беспричинно прервавших учебный год детей. Объяснения были нейтральными, чтобы не вызвать всеобщей паники: кому-то потребовалось навестить приболевших родителей, кто-то отправился погреться в Анталью или на Канары — можно выдумать сотню безобидных причин, особенно если никто не собирается проверять их достоверность.

Сами зубры бизнеса и политики не могли покинуть свои места: гипотетическая возможность ядерной катастрофы не шла ни в какое сравнение с реальной угрозой утратить за время отсутствия реальные рычаги влияния и навсегда потерять власть. Поэтому они работали в условиях хотя и достаточно абстрактного, но все же вполне вероятного риска для жизни, за что очень уважали сами себя, куда больше, чем минер, вывинчивающий взрыватель мощного фугаса, — тому просто не приходит в голову давать оценки своим поступкам.

Собравшиеся на даче у Семена Исаевича Поплавского гордились своим героизмом достаточно сдержанно, как люди, привыкшие к опасностям. За большим круглым столом в гостиной расположились шесть человек, располагающие огромными личными состояниями, разветвленными связями в высших эшелонах власти и практически неограниченными возможностями. На столе имелся традиционный набор холодных закусок и дорогая водка, но пока к ним не притрагивались.

— В случае чего, сюда не достанет, — кинематографично улыбаясь, процедил бывший спикер верхней палаты парламента Норейко, которого среди своих называли Красавчиком. — Семен знает, где строить…

— Все знают, — махнул рукой хозяин. — Нечего сиротами прикидываться.

— Знают все, а сидят на пороховой бочке немногие, — многозначительно пожевал губами похожий на бульдога управляющий делами Администрации Президента. Несмотря на невзрачную внешность и скромную одежду, он держался очень уверенно, да и прозвище имел чрезвычайно выразительное: Кукловод. Правда, произносили его шепотом и с оглядкой.

— Мы не очень далеко от вас сидим, — обиженно пробурчал вице-премьер Шатохин. Он был очень близок к Богомазову и всегда представлял его в щекотливых ситуациях, когда «светить» главу правительства не следовало.

— Близко, далеко… Будто в этом дело! — поморщился Поплавский. — Как велики шансы, что они взорвут эту штуку?

— Горец сидит на месте, — сказал Гонтарь. — Мои разведчики наблюдают за каждым его шагом. Ведет обычный образ жизни, спокоен…

— Значит — нет?

Министр помолчал.

— Да ничего это не значит! Надо учитывать мусульманский фанатизм, особое отношение к смерти… Мало примеров по Афгану? Да и сейчас уже набралось фактов… Приходит бабушка: «Сыночки, где командир?» Комбат выходит. «Дети голодают, помогите чем можете!» Наши тащут консервы, хлеб, сгущенку, сгрудились в кучу, а тут взрыв — оказывается, бабушка динамитом была обмотана! Или пацан двенадцатилетний выскакивает из подворотни с автоматом — та-та-та! Майора — насмерть, подполковнику легкое, горло… Но тот успел положить сучонка… А через день во всех газетах снимки — русская армия убивает детей!

Гонтарь сам не заметил, как перешел на крик.