Райские птицы из прошлого века - Екатерина Лесина

– Есть кто дома? – спрашивает она по привычке и останавливается в таком пустом, чужом коридоре. Не обманула соседка – вещи вывезли. Исчез испанский комод с латунными ручками и зеркало в кожаном переплете. Пуфика нет. И подставки для зонтиков, в которой с самого первого дня обитал лишь один зонт – мамина черная трость.

В комнату Тамара заглядывает с опаской и убеждается, что мебель вывезли и отсюда: шоколадной расцветки диван, пара кресел с дубовыми подлокотниками, стеклянный столик и дизайнерскую лампу, подаренную по случаю Татьяной.

В кухне на серой стене ярким пятном выделяется фартук из плитки. Накренился, но висит, держится, умывальник. А мусорное ведро спряталось в угол.

Да что же это такое происходит? Произошло?

Тамара села на табурет, единственный оставшийся – и тот чужой. Сидела она долго, пока спина не затекла, но ничего не придумала. И когда уже почти решилась сходить к соседке – ее любопытство могло дать ответы на некоторые вопросы, – в замке повернулся ключ.

Щелчок. Скрип. И ласковый, чужой голос:

– Милая, ты тут?

Тамара вскочила и опрокинула табурет.

– Тут, – донеслось из прихожей. А дверь закрылась, и ключ повернулся. Раз-два-три. Дверь железная, замки надежные. Теперь ей не выбраться.

– Ну? – Василий заглянул на кухню. – Как это понимать?

Отступать некуда. Окна заперты, а будь они открыты, то все равно – высоко. Страшно.

Василий не торопится говорить, он гладит челюсть от щеки до щеки, от уха до уха. И тянется за пальцем темный след щетины. Тамара не выдерживает молчания. И взгляда этого, не насмешливого, не злого, но скорее оценивающего.

– Я… я не могу там больше! Не хочу! Мне там плохо!

Пальцы собираются щепотью и упираются в подбородок. Голова Василия приподнимается, и становится видна узкая шея с кадыком-сливой.

– И что ты сделал с нашей квартирой?

– Продал, – спокойно ответил Василий. – Собираюсь. Но думаю, что пара денечков, и ударим по рукам. Хороший район. Площадь нормальная. Соседи тихие. И цену я ломить не стал.

– С-соседи… цену? Продал?

Услышанное не укладывалось в Тамариной голове. Как он мог продать квартиру, если квартира эта вовсе не его, а мамина? И Томина?

– Нет. Я не позволю тебе ее продать. Слышишь? Я не позволю! Я завтра…

– Ну вот, а я по-хорошему думал, – Василий шагнул к ней, плавно, текуче, по-звериному. Лапы его обняли Тамару, пальцы-когти впились в поясницу, притянули и прижали к широкой горячей груди. – Я ж и вправду хотел по-хорошему. Дурочка ты моя…

– Отпусти.

– Дурочка… тише. Не кричи.

– Вась, ты… ты отпусти меня. Пожалуйста.

Он лишь крепче сдавил кольцо рук. И тогда Тамара подняла взгляд. Снизу лицо мужа казалось каким-то совсем уж огромным, некрасивым. Жесткий подбородок, бугристый нос и массивные надбровные дуги. А глаз почти и не видно.

– Я не позволю продать квартиру, – сказала Тамара. – Ты можешь делать все, что хочешь, но я не…

Объятия разжались, но Тамару не отпускали. Левая ладонь Василия легла на затылок, осторожно, словно опасаясь разрушить несуществующую прическу, а правая зажала рот.

Ладонь воняла канифолью и сигаретами.

– Да, да… конечно, милая. Ты не позволишь. Но я тебя и спрашивать не стану. Не дергайся. Чего тебе не хватало? Я ж прыгал вокруг, как ненормальный. Томочка то, Томочка се… мамашу твою терпел, пусть ей икается на том свете.

Тома дернулась, но руки сжались. Они держали голову, надежно, как тиски, и медленно тянули вверх, выкручивая из шейного позвонка.

– Та еще тварь. Хитрая. Я не люблю хитрых тварей. Тебя это тоже касается. Поняла?

У Тамары получилось кивнуть, и Василий отступил, предупредив:

– Только реветь не надо.

Тамара торопливо сглотнула слезы:

– Ты… кто ты такой?

– Твой муж. Или забыла? Если забыла – в паспорт загляни. Ты же его с собой уволокла. Нехорошо, Томочка. Нехорошо обманывать мужа. Заставлять нервничать. Искать. Бросать свои дела.

– Какие? По кухне шариться? Что ты там делал? А в саду?

– Следишь? – Глаза недобро сузились, и Тамара подумала, что этот человек вполне посмел бы ее ударить.

– Не я! – На всякий случай она отступила, хотя отступать на кухне – неожиданно маленькой и тесной кухне – было некуда. – Леша сказал.

– Мелкий паразит. Но что сделаешь? Чужих детей бить нельзя. Внимание привлечет. А нам внимание ни к чему, правда, милая?

– Ты… ты никогда меня не любил?

– Я на тебе женился.

Это в его понимании аргумент? И как получилось, что Тамара, читавшая других людей, не сумела прочесть собственного мужа. А главное, что ей делать сейчас?

Разводиться? Но отпустит ли ее этот чужой, страшный человек?

– Я на тебе женился, – повторил он, разглядывая потолок. – Я терпел твое нытье… ты же по любому поводу бухтеть начинала. Прям как мамаша. Но она-то – чистая пила. А ты так, дурочка. Решила, будто умнее всех? Нет, Томочка, мозгов в тебе – с ноготок.

Василий выставил мизинец со сбитым, желтым ногтем.

– Зато самомнения – гора. Учить тебя и учить… учить и…

Она успела заслонить лицо, и удар пришелся по рукам. Был он ленивым, вынужденным. И первым.

– Заорешь – прибью, – пообещал Василий, расстегивая ремень. Он потянул за массивную пряжку и тяжелая кожаная змея – Тамара сама выбирала этот ремень – выскользнула на свободу.

– Вася, ты же…

– Тихо.

– Вася, я же беременна!

Она еще могла бы закричать, рвануться, попытаться убежать или хоть что-то да сделать, но вместо этого стояла, оцепенев, и смотрела, как пояс оборачивается вокруг кулака.

И только в самый последний момент, когда инстинкт самосохранения переборол страх, Тамара завизжала…

Очнулась она в месте темном, тесном и холодном. Она лежала на боку, и левая рука, как и левая нога затекли. Тамара попыталась пошевелиться и застонала от боли. Но тряпка, которую затолкали в рот, впитала и стон, и густую слюну.

Тело горело. Пылающая кожа при малейшем движении грозила лопнуть и вывалить набрякшие мышцы. Но Тамара попыталась перевернуться. Вышло не сразу, но все-таки вышло. Тамара встала на колени и уперлась в потолок.

Метр на метр. И еще метр сверху. Короб с деревянными стенками, в котором хранили… что? Тамара принюхалась. Огурцы? Спирт? Старая одежда? И теперь вот человек.

Короб потряхивало, как если бы он двигался или, что вероятнее, находился на движущейся платформе. К примеру, грузовика.