Серп языческой богини - Екатерина Лесина

Зою перенесли в сарай.

Было странно от того, что Зоя перестала быть. Далматов говорил, что она не испытывала боли, просто перестала быть.

Раз, и все.

Быстрая смерть. Милосердная даже, но Саломее не по себе от подобного милосердия. Ее тянет в сарай, хочется убедиться, что Зоя там, что действительно мертва, пусть бы Саломея убеждалась в этом дважды, трижды…

В доме еще пахнет Зоиными духами. И дверь в ее комнату открыта. Вещи разбросаны – ждут хозяйку.

Саломея подняла лохматый свитер и аккуратно развесила на спинке стула. А вот и куртка… розовая норка… высокие сапожки мехом наружу и мехом внутрь. Нехорошо брать чужие вещи.

– Не выходи из дому! – Далматов держится в отдалении.

Он появился перед самым рассветом и сказал, что надо перенести тело. Потом сказал, что Зою снял снайпер и переносить тело опасно, но он, Далматов, надеется на удачу. Только Саломее все равно лучше не выходить из дому.

И эту фразу теперь повторяет каждые полчаса, как будто опасается, что Саломея забудет предупреждение. О нет, не забудет. В сарае ведь Зоя с дырой в голове. Разве такое забудешь?

– И к окнам не приближайся. – А это что-то новое.

Саломея приблизилась. Окно, треснутое, но затянутое толстым слоем льда. Подоконник заиндевел, и на белом полотне выделялись царапины-буквы.

Калма.

– У тебя нож есть?

Далматов протянул швейцарский ножик. Лезвие вспороло древесину, оставив светлый яркий след. А буквы потемнели. Не настолько, чтобы выглядеть древними, но надпись явно сделали не вчера и даже не позавчера.

– Кто здесь жил раньше?

– Викуша. И Родион.

– Почему здесь? – Саломея тронула острие ножа. – Там ведь есть комнаты побольше. И с целыми стеклами.

– Она так захотела.

Каприз? Или нечто иное, более глубокого свойства.

– Следующая по коридору – Таськина.

– Ты же знаешь про фотографии?

Калма. Иней плавился под пальцами, и вода подтапливала буквы.

– Зоя рассказала. Отойди от окна. Пожалуйста.

– Если Таська не любила сестру, если завидовала, то почему сожгла снимки? Это ведь шанс отомстить. Или восстановить справедливость.

Далматов пожал плечами. Он устал думать и просто сам по себе. Он почти не спит и почти не ест. Еще день-два, и он ляжет от истощения, как загнанная лошадь.

Саломея всегда жалела лошадей. А Далматова как-то не получалось.

– Откуда взялся серп? – Она села рядом, и древняя кровать прогнулась под двойным весом. Треснул матрас, просыпалась труха на пол. – Твои записи. Серп. Смерть. В разных интерпретациях. Откуда взялось?

– Она мне сказала.

– Кто?

– Смерть.

Пауза. Несколько секунд, чтобы подумать. Сейчас Далматов не врет.

– От холода люди сходят с ума. – Он снял очки и зажмурился. – Сердцебиение замедляется. Спазм капилляров. Гипоксия мозга. И как результат – галлюцинации.

– И ты видел смерть?

– Мору. Калму. Женщину в белом. Она красивая. Чем-то на тебя похожа.

Сомнительный комплимент, но Саломее приятно.

– Лисенок, вариантов два. Либо я действительно поймал глюк. Либо я действительно беседовал с… ней. И с точки зрения формальной логики первый более реален.

– Или тебе так хочется думать.

– Я вообще не могу думать. Голова постоянно болит. Не мигрень – другое. Я не боюсь умереть, чтоб ты знала. И вообще, наверное, мало чего боюсь.

– Тогда почему она?

Саломея не станет произносить это имя вслух.

– Почему бы и нет? Не так давно мы занимались ее камнями.

– Помню.

– Все еще злишься?

Давно уже нет, но ему знать незачем.

– Я бы хотел все переиграть, но вышло, как вышло. Я могу сделать тебе часы. Точная копия. У меня хорошо получается ювелирка… только яды все равно лучше. Мой психотерапевт утверждает, что я зациклен на саморазрушении.

– Ты ходишь к психотерапевту?

– Пробовал. Когда-то. Он не сказал ничего нового. Проекция подсознательного. Элементарная логическая цепочка. Кроатон – жнец душ. Жнец – серп. Серп – Морана. Морана – зима. Или как-то так. А знаешь, что на самом деле удивляет? Я не умер. Замерз, но не умер. Это – не логично.

А что логично?

Безумная любовь Родиона?

Или парень, оставленный на маяке? Или другой, чью голову подбросили?