Алмазы Джека Потрошителя - Екатерина Лесина

Остановившись у ближайшего киоска, Саломея купила рекламку. Пара звонков. Адрес. Встреча. Ключи в обмен на деньги – сумму пришлось поднять втрое.

Далматов дышал.

Саломея боялась, что он умрет, просто перестанет дышать, отключится насовсем и ей придется решать что-то с трупом. И это будет не какой-то там посторонний труп, а…

Опомнившись – мысли, подобные прежде, были ей не свойственны, – Саломея затрясла головой: никто умирать не будет. Не позволит она. Не знает, каким образом, но факт – не позволит.

Подогнав машину к самому подъезду – простите, клумбы и сухие бархатцы, – Саломея открыла дверь.

– Этаж третий, – предупредила она, помогая Далматову выбираться. – Дойдешь?

Кивнул.

И шел, переставляя ноги, двигаясь скорее по инерции, чем сознательно. Он старался не опираться на Саломею, но это глупое геройство никому не шло на пользу. Между этажами – лифта в доме не имелось – пришлось остановиться на отдых.

– Ты где так? – Саломея подозревала, что внятного ответа не получит, и оказалась права: Далматов, вцепившись рукой в подбородок, пробормотал:

– Да… старые дела. Все решено.

Сейчас он и врал как-то неубедительно.

Квартирка оказалась какой-то совсем уж махонькой: коридор, половину которого занял шкаф. Кухонька на четыре с половиной квадрата. И комнатушка с диваном, кроватью и столом, на котором, как и было обещано, лежали сероватые простыни.

– Садись. Сиди. Черт, я вся в кровище, как будто…

– Компенсирую. Воду поставь. Литра два.

– Засунь свою компенсацию знаешь куда?

– Знаю. Воду поставь.

На кухне нашлась посуда – чайник и трехлитровая алюминиевая кастрюлька с исцарапанными боками. Огонь шипел, касаясь влажного дна, и кастрюлька накалялась. Вода вскипала, выпуская стаи пузырьков к поверхности. А когда забурлила, на кухню выполз Далматов.

Выглядел он отвратительно.

– Моя коробка.

– Твоя, твоя, – Саломея поставила кофр на не слишком чистый стол. – Ты бы лучше лег. Я сама…

– Нет.

Вынув флакон из гнезда, Илья зубами выдрал пробку.

– Три капли. Три. На ложку сначала.

Три так три. Саломея не собиралась спорить. Бесцветная жидкость не имела запаха, на вкус Саломея не решилась бы попробовать.

– Две, – еще один флакон, на сей раз содержимое его темно-коричневое, маслянистое. Капли расплываются по водяной поверхности радужной пленкой.

– Два. Пять.

Он вытаскивал флаконы, а Саломея послушно отсчитывала капли…

Раз-два-три-четыре-пять.

Вышел зайчик погулять…

Зайчиков не было, зато имелась парочка ангорских кроликов, белых, пушистых, с красными бусинами глаз и розовыми шелковистыми носами.

– Это твои, да? А погладить можно?

– Нет.

Саломея вытащила кролика из клетки. Он был тяжелым, мягким и горячим. Замечательным просто!

– А что ты делаешь?

Илья сидел над своей тетрадью, которую прятал в ящик стола, думая, что никто, кроме него, не знает о двойном дне. Саломея вот сразу догадалась, но отцу не сказала.

Это ведь неправильно – выдавать чужие тайны.

– Эксперимент ставлю.

Второй кролик попытался вырваться из объятий Саломеи. Он смешно дергал ногами и повизгивал.

– Какой эксперимент? – Она вместе с кроликами забралась на диван и сказала: – Сидите смирно. А когда ты эксперимент закончишь?

– Скоро… – Он все-таки повернулся, вздохнул и предложил: – А давай ты сходишь погуляешь куда-нибудь?

Саломее вовсе не хотелось гулять в этом пустом доме. Зачем ее вообще сюда привезли? Папа сказал, что так надо. А мама – что Саломея не должна оставаться одна. Бабушка ворчала про другие варианты, но как-то неубедительно.

И Саломею бросили здесь.

Тут тихо. Тоскливо. Как в сказке про Снежную королеву. И белые стены просятся быть украшенными, но Саломея обещала вести себя хорошо. Поэтому она и пришла к Илье.

Вдвоем вести себя хорошо проще.

Тем более что тут эксперимент и кролики.

– Если тебе потом, ну после эксперимента, кролики будут не нужны, то давай я их заберу?

Мама, конечно, вряд ли обрадуется. И папа будет ворчать, но потом они согласятся, ведь кролики – совершенно замечательные. Они, конечно, не лучше собаки, но собаку Саломее совершенно точно не купят.