Темные кадры - Пьер Леметр

Обычно Люси сразу же достает свои папки и листочки, десятки листочков с заметками, написанными ее красивым прямым почерком. А сейчас – ничего, она сидит неподвижно, уставившись в столешницу. Ее ярость бурлит с сумасшедшим напором. Не будь я ее отцом, она немедленно влепила бы мне пощечину.

– Будь ты обычным клиентом, папа, я бы сказала, что ты грязная скотина.

– Я твой отец, и ты мне только что это сказала.

Люси очень бледна. Я жду. Но она ждет тоже. Я кидаюсь вперед:

– Послушай, я должен тебе объяснить…

Ей только этого и надо. Спусковой крючок, одно слово, и ее понесло, вся ее ярость изливается потоком.

Отдельные выдержки:

«Это предательство. То, что ты сделал, – это самое отвратительное из всего, что ты мог придумать. Я не хотела брать на себя твою защиту. Ты самым жалким образом сыграл на моих чувствах, и я уступила шантажу. С тех пор я работаю день и ночь, чтобы мы вышли на процесс в наиболее выигрышном положении, а ты за моей спиной пишешь свои хреновы мемуары и отсылаешь их в прессу. Яснее ясного, что тебе плевать на мою профессию, тебе плевать на мою работу. Тебе плевать на меня лично. Ведь тебе потребовалось время, чтобы написать все это! Дни, а то и недели, те самые дни и недели, когда мы регулярно виделись и разговаривали. И ты мне ничего не сказал. Ты все устроил исподтишка. То есть именно так, как если бы ты хотел выставить меня на посмешище. Но дело даже не в этом. Ты поступил так, потому что в твоих глазах я ничего не значу. Я просто винтик. Сент-Роз больше не желает работать по твоему делу. Он меня послал. Он сказал: „Ваш клиент опасней, чем присяжные, он как свободный электрон, вы не справитесь, лучше бросьте“. Судья спрашивает меня, на кого я надеюсь оказать давление: на него или на присяжных, предавая дело столь широкой огласке. Он сказал: „Мэтр, вы мне дали слово, что следствие сможет идти в спокойной атмосфере, и вы только что нарушили наш договор. Впредь я буду знать, как с вами разговаривать“. Ты меня дискредитировал. И мама… Ну конечно, она тоже ничего не знала. Заметь, узнала она быстро: с семи часов утра толпа журналистов обосновалась у нее под окнами и начинает голосить, стоит ей отодвинуть занавеску. И у нее нет никакой надежды, что они отстанут. Телефон разрывается. И ей придется терпеть это месяцами. Браво, ты всем упрощаешь жизнь. Но я полагаю, ты доволен, ты же получил, что хотел: свой бестселлер. Ты мечтал стать звездой? Браво, дело сделано. На свои гонорары ты сможешь нанять адвоката, которому будешь срать на голову сколько пожелаешь. Потому что лично я сыта по горло твоим свинством».

Конец цитаты.

И конец разговора.

Люси хватает свою сумку, яростно стучит в дверь, которая тут же распахивается, и исчезает не обернувшись.

Так оно и лучше.

После такого потопа все мои попытки что-либо объяснить ни к чему бы не привели.

И что, в конце-то концов, я смог бы сказать в объяснение? Разве я мог бы сказать: «Меня ждет судебный процесс, в результате которого я рискую окончить жизнь в тюрьме, и огромная сумма денег на тайном счете, которую у меня все меньше и меньше шансов передать своим дочерям, потому что люди, которые хотят ее вернуть, оказались куда более злыми и куда более могущественными, чем я мог вообразить»?

Сказать ей, что я действительно всего этого не предвидел?

Блин, я не гангстер, я просто стараюсь выжить!

Как Люси будет меня защищать, если узнает, что я слетел с катушек, что я попытался сбежать с черной кассой нефтяной компании? К тому же я выбрал налоговый рай, название которого не могу при ней произнести: это на Карибах, в Сент-Люси, да она меня на куски порвет!

Эти деньги, если мне удастся сохранить хоть малую долю, я отдам дочерям в день, когда мне вынесут приговор.

Такова моя единственная цель. Мне не избежать сурового наказания. Я сдохну здесь. Но, по крайней мере, у них будет немного денег, если мне удастся им их сберечь. И они смогут делать с этими деньгами что пожелают – я буду мертв.

Мертв заживо, но, скорее, просто мертв.

Николь не приходила почти месяц. Со всеми этими историями в прессе, телепередачами и прочим ей и так было чем заняться. Но главное, я так думаю, Николь на меня сердится.

Персональная камера. Защита. Телевизор только тогда, когда мне хочется. Включаю канал «Евроньюс»: «…Двадцать пять управляющих спекулятивных фондов положили в карман по четыреста шестьдесят четыре миллиона долларов каждый за один только год…» Переключаю на «LCI»[27]: «Таким образом, государственная поддержка позволила предприятиям уволить в этом году около 65 тысяч человек». Выключаю. Я хоть немного отдыхаю впервые за долгое время. У меня такое ощущение, что я здесь уже много лет, хотя прошло всего несколько месяцев.

Меньше шести.

Шестидесятая часть того, чем я рискую.

Журналисты – ловкачи. Вчера один заключенный незаметно передал мне записку: финансовое предложение за эксклюзивное интервью. На следующий день я снова его встретил. И расспросил. Он ничего не знает, просто получил сто евро за то, что вручит мне записку, а передал ее другой тип, который знает не больше его самого. Одна только эта бумажка должна стоить тысячу с учетом ее пересылки. Иными словами, для СМИ я – перспективное вложение. В прессе уже появились другие отрывки моей истории. Но тот, кто получит интервью, сорвет куш. Я отправил ответ: пусть предложат цену. На самом деле, какова бы ни была цена, я это интервью дам, но больше ничего не хочу делать, пока не повидаю Люси.