Провокатор - Сергей Валяев

Живые, крепкие, мускулистые солдатики отряда сопровождения разбили на камнях бивуак. Купались в холодном, прозрачном море, ловили рыбу, варили уху. Им повезло, молоденьким бойцам: вместо того чтобы шагать по плацу или рыть котлован, они весело проводят неуставной вечерок. Им повезло, потому что не повезло мне.

Впрочем, почему мне не повезло? Я жил как хотел и умру, когда захочу… Умереть не страшно, все равно что нырнуть в морскую волну, где тебя встретит незнакомый, пугающий мир небытия.

Потом, вздыбив наш походный лагерь, подлетел вертолет. Отяжелевшие от сна и безделья солдатики бежали к винтокрылой машине, и казалось, что сталактитовые ножи срежут бритые затылки… Им не повезло, солдатикам, что у меня появилась блажь поговорить с отцом, который, им на беду, оказался высокопоставленным военным чином.

Блажь мертвеца.

Я услышал хруст ракушек — отец шел пружинистым веселым шагом полководца.

— Как дела, сын? — Сел на тюбинговый валун. — Живешь? — На лбу пульсировал венценосный вензель.

— Живу, — ответил я. — Тебя можно поздравить с маршальским званием.

— Спасибо, — улыбнулся отец. — Это так, игра в бирюльки, а вот скоро… — И не договорил.

Солдатики снова разжигали костер, сквозь прибой, казалось, было слышно, как огонь своей воспалительной беспощадной плазмой рвет древесную мертвую ткань.

— Живешь, говоришь? — сказал отец и косящим взглядом проверил мою телесную немочь.

Я ошибся — ошибся в собственном отце. Я даже не мог предположить, что человек так может заблуждаться, как я. Так, как ошибся я, может позволить себе ошибиться только раб. Я — раб?

Я хотел спровоцировать народ, вытащив на кремлевский помост идиота. И делал все, что было в моих силах. Я надеялся, что народец, увидев над собой дегенерата, ужаснется и поймет, что жить так нельзя, если в кумирах ходит слабоумный малый, коим, безусловно, является Бо.

Но отец, как я понял, строит свою большую игру. Он воспользуется удобной ситуацией и сделает все, чтобы власть пала в его руки.

Между тем отец стащил полевую форму с погонами, где пластались маршальские звезды, и нагишом поскакал к студеному морю. Все-таки он был до безобразия здоров, бронетанковый бригадир. Потом с ненавистью растирал полотенцем атлетическое тело, кричал мне:

— Все хотят свободы! Будет вам свобода! Это я обещаю. Дадим стране свободу! Всем — свободу! Ничего, кроме свободы!

И я увидел в его налитых кровью глазных яблоках четкие зрачки убийцы.

— Жаль, что умираешь, сын, — проговорил он. — Интересные события грядут! — И поправил командирскую портупею.

— Я знаю.

— Что?

— Что будет с ним?

— С кем?

— Моим братом Борисом.

Отец отшатнулся; присел надо мной, пожевал губами, набрякал тяжелой венозной кровью:

— Кто тебе сказал о брате?

— Алька. Ты говорил с мамой очень громко…

— Что? — Диктаторские мышцы обмякли; неожиданно улыбнулся. — Ошиблась Алька. Борька мне как сын, но настоящий его отец — Борис Абрамыч… Понял?

— Да.

— Ну что еще у тебя? — Он торопился, защитник отечества.

— У меня просьба.

— Давай.

— Не звони, пожалуйста, в пять часов утра… в чужую квартиру…

— Ха! — сказал маршал. — Между прочим, квартиру тебе сделал я. Но если просишь, больше не буду звонить. Прощай.

— Прощай.

Сталактитовые ножи лопастей вертолета качнулись, поплыли по воздуху, ускоряя собственное вибромолотильное движение.

Я не поверил отцу. Как можно было верить тому, кто хотел взять власть над рабами любой ценой — даже ценой смерти собственного сына?

Я торопился закончить повесть и поэтому заснул в пять утра. И только уплыл в муть сна, как раздался дзинь-дзинь телефона. Я цапнул трубку и услышал визг П.А.:

— Ты что, с ума сошел?

— А в чем дело?

— Он еще спрашивает, подлец!.. Я вот стою на станции… По твоей милости… А дача целая!

— Дача? — не понимаю. — Какая дача?

— Моя, которая сгорела. Ты сказал, что она сгорела.

— А что, не сгорела?

— Не-е-ет!

— Поздравляю.

— Иди ты… идиот!

— Сам такой… кто в пять утра?..

— А у меня электрички не ходят.

— Прогуляйся.

— Двести километров.

— Лови такси.

— Издеваешься?.. У тебя есть машина, давай на машине…

Я аккуратно опускаю трубку; какой привязчивый тип этот П. А., совершенно голову потерял на двухсотом километре, я его туда не посылал, и поэтому никаких обязательств у меня перед ним нет, тем более драндулет отправлен в металлолом.

Но снова — дзинь-дзинь-дзинь.

— Да иди ты, — отвечаю в сердцах, — на двести первый километр!

— Куда? — И узнаю родной голос жены.

— Ты?

— Я.

— Что случилось?

— Я хочу тебя видеть.

— Ну, что такое?

— Если я умру, ты не люби… никого…

— Дур-р-ра! — умираю от крика. — Что с тобой?!

— Ты никого не будешь больше любить, обещаешь? — рыдает.

— Никого! — рыдаю я. — Прекрати все это, ради Бога…

— Поставь за нас свечку, — просит.

— Хорошо.

— Ты знаешь… церковь у рынка…

— Знаю… Прости меня.

— И ты меня прости.

— Я скоро буду, — говорю. — Тебе принести что-нибудь?

— Ничего.

— Я принесу повесть, — шучу, — и фантастическую феерию, — шучу. Наконец родил двойню. Слово за тобой.

— Ой, я тогда точно не рожу, — шутит.

И мы оба и смеемся, и плачем.

Город с высоты птичьего полета. Он шумен, многолюден, празднично-трудолюбив, контрастен. Пластается на берегу экологически чистого океана. На одном из травяных островков возвышается Статуя Свободы, встречающая путников мира поднятой рукой, где зажат факел, похожий на гигантское мороженое в вафельном стаканчике.

В пятизвездочный отель входили две экзотические фигуры, они неряшливо ели мороженое, громко говорили по-русски, хохотали по-американски и были одеты, как техасские ковбои. Их встречала милая, чрезвычайно взволнованная девушка:

— Ваня! Любаша! Виктор Викторович пропал!

— И тута покою нету! — в сердцах говорит «техаска».

— Он меня достал! — говорит «техасец». — И в раю ему не живется.