Реквием в Вене - Тони Поллард

— Я не уверена, что смогу ответить на этот вопрос, адвокат Вертен.

Жюстина Малер вся залилась краской. О, ей известно, подумал он. Это было написано на ее лице.

— Почему вы оскорбляете меня, когда человека, ответственного за то, что Густль находился на грани смерти, освободили?

Она имела в виду господина Шрайера, которого выпустили из-под стражи в субботу после того, как Гросс и Вертен принесли письмо предположительно от Малера. Близкое изучение Гроссом почерка быстро выявило, что оно не было написано ни Малером, ни Шрайером, ибо криминалист сравнил его с почерком Шрайера и не нашел ни малейшего сходства. Вдобавок на конверте был почтовый штамп Бад-Аусзее, рядом с которым летом отдыхал Малер, а Шрайер — как могли подтвердить многочисленные свидетели — до его поездки к композитору постоянно пребывал в Вене.

— Или я буду задавать такие вопросы, — не сдавался Вертен, — или их задаст сыскной инспектор Дрекслер.

Дверь в гостиную в квартире Малера неожиданно открылась, и на пороге возник сам композитор, подобно привидению закутанный в белую простыню.

— Какого черта вы намереваетесь делать, Вертен? — Его голос ни капельки не потерял своей повелительной силы.

— Густль! — Жюстина бросилась к нему, схватив его за руку. — Ты не должен вставать с постели.

— Я спрашиваю вас, Вертен, чем вы занимаетесь?

Вертен увидел Натали, стоящую за Малером. Должно быть, именно она донесла все композитору.

— Я задаю вашей сестре несколько вопросов, господин Малер.

— Как будто она принадлежит к разряду заурядных преступниц! Если хотите знать, спросите меня. Да, она знала об изменении завещания. Я сказал ей. Признаю, что я — эгоист. Я сожалею о таком скоропалительном решении. Оно будет исправлено, поверьте мне.

Последние слова были адресованы его сестре, которая, в свою очередь, с нежностью погладила его по руке.

— Ляг в постель, Густль, — промолвила она. — Не волнуйся из-за подобных вещей. Думай только о своем выздоровлении.

Она повела его по коридору к его спальне, вошла вместе с ним и закрыла за собой дверь. Вертен понял, что это был конец их беседы.

Теперь в комнату вошла Натали.

— У меня было такое ощущение, что он должен знать об этом, — сказала скрипачка.

Вертен кивнул.

— Она никогда не причинит ему вреда. Жюстина предана Густлю.

— Как и вы, — не удержался Вертен.

Она с минуту молчала. Затем разжала губы:

— Да.

— Вы знали его много лет?

— С консерваторских времен. — Натали уставилась на него своими проницательными серыми глазами. — Для меня не секрет, что постороннему я могу показаться странной. Нечто вроде старой девы, повесившейся на великом композиторе в надежде, что он в конце концов заметит свою преданную комнатную собачонку. Что гений должен ответить на ее любовь. Это соответствует вашему мнению обо мне, адвокат?

Вертен не видел причины не ответить искренностью на искренность.

— Да.

— Видите ли, это правдиво лишь отчасти. У меня нет желания, чтобы Густль отвечал на мою любовь. Честно говоря, я бы даже не знала, что делать с ней. Точно так же, как и не представляю, каким образом вести себя с мужем в браке. Моя музыка и наши разговоры вполне достаточны для меня. Теперь, когда это выяснено, задавайте ваши вопросы. У меня такое ощущение, что вы хотели бы попытать меня о Густле.

Действительно, Берта просила его сделать это. Он взял на себя расследование молодости Малера, ибо Берта была не в состоянии бегать по людям, опрашивая их. Гросс, он и Берта решили, что они теперь направят свои усилия на иные цели. Вместо охвата более масштабного преступления, то есть возможной охоты на выдающихся венских композиторов, они после последнего и почти успешного покушения на Малера сосредоточатся на лице, стремящемся убить его. Если они преуспеют, то наверняка найдут и злоумышленника, задумавшего также другие смерти.