Анатомия призраков - Эндрю Тэйлор

Джон не ответил. Он услышал звон стекла и журчание вина.

— Видите ли, когда Сильвия умерла, я гадал, каково это — утонуть, — добавил голос в темноте. — И я подумал, вдруг вы тоже гадаете. Я… я не хотел причинить вам боль. Я хотел понять.

— Моя жена умерла в прошлом марте, сын — в прошлом ноябре, — ответил Холдсворт.

— Как их звали?

Холдсворт уставился в небо. Перед его глазами сверкнула очередная звезда.

— Мария, — он осушил свой бокал и протянул руку к бутылке. — Джорджи.

— Как они умерли?

Холдсворт рассказал ему. Рассказал этому богатому, испорченному, сумасшедшему мальчишке то, чего не знал даже Нед. Он рассказал о маленькой семье на Банксайд и магазине в Лиденхолле, о призрачном свете от реки и дне, когда Джорджи погиб на Козьей пристани. Он рассказал о поисках Марии и шарлатанке, которая паразитировала на ней, об «Анатомии призраков», тачке с подержанными книгами и могильной плите, которую он не мог себе позволить, пока ее светлость не дала ему денег. В темноте его голос словно принадлежал кому-то другому, а сам он стоял в стороне, слушая, но не обращая особого внимания, поскольку история ему уже знакома.

Фрэнк покрутил в руках штопор и очередную бутылку.

— Выходит, в этом нет ничего удивительного.

— В чем?

Олдершоу с тихим хлопком выдернул пробку из бутылки.

— В том, что вы не любите привидений.

— Теперь ваша очередь, — сказал Холдсворт.

— Моя очередь что?

— Рассказать мне о ваших призраках.

Олдершоу промолчал. Он пил.

— Сегодня подходящая ночь для рассказов о привидениях, — продолжил Джон. — Призракам полезно иногда подышать свежим воздухом.

Фрэнк засмеялся; звук поднялся из него, как пузыри из воды.

— Вы так говорите, как будто привидения — наши пленники.

— А разве нет, в некотором роде? Гуманная власть позволяет узникам время от времени вращаться в обществе. Вы видели свою леди лишь однажды?

— Могут ли призраки являться во снах? Иные считают, что могут. В таком случае я видел миссис Уичкот много раз, как до ее смерти, так и после. Она была очень красива, знаете ли.

— Я видел ее портрет.

— Ее призрак, однако, я видел лишь единожды, в саду, — Фрэнк говорил медленно и расслабленно, как сонный ребенок. — То есть, лишь однажды наяву.

Как человек разумный, Джон осознавал, что они оба пьяны, что он устал, а Фрэнк крайне взвинчен. Ни словам, ни мыслям, ни поступкам нельзя доверять. И все же под журчание сонного голоса ему начинало казаться, что он не просто слушает рассказ, а словно живет в нем.

— Пятница, третье марта, — произнес Олдершоу. — Две недели после того, как нашли ее тело.

Холдсворт очутился за глазами собеседника, заключенный в его черепе, пойманный в капкан другого времени и места. Не то он явился к Фрэнку, не то Фрэнк к нему; кто знает? Что, если это обоюдный процесс? Что, если это диалог?

Там и тогда, вечером третьего марта Фрэнк пребывал в напоминающем транс состоянии, в котором его вялое тело словно парило в густой, вязкой жидкости. Он покачивался под самой поверхностью сознания, привязанный к поплавку лихорадочного возбуждения. Голова напоминала бурлящий котел. Фрэнк знал, однако… или Холдсворт знал, или оба они знали, тогда и сейчас… что после ужина с Уичкотом в тот вечер он пил кофе чашками, а также вино, пунш и лауданум, и все это было как-то связано с состоянием его рассудка.

Фрэнк находился в своей спальне в Иерусалиме; было холодно.

Наконец неудобства стали непереносимыми. Он скатился с кровати, медленно и ощупью, подобно старому слепому старику, и засунул ноги в тапочки. Затем вышел в гостиную, где камин еще давал немного тепла и света.

Воздух был душным от испарений прокисшего алкоголя. Шатаясь, он направился к камину, куда его влекло оранжевое мерцание, но, охваченный слабостью, был вынужден остановиться и уцепиться за стол. Тошнота поднялась к горлу. Чувство собственной ничтожности омывало его, горчило на языке, точно желчь.

Сильвия не оставила бы его одного. Все хуже, намного хуже, она мертва.

Фрэнк, спотыкаясь, пересек комнату, машинально схватил мантию и шапочку с крючка, когда проходил мимо, открыл внутреннюю дверь и отодвинул засов наружной. Ноги сами собой направились к лестнице. Он поковылял вниз, влекомый силой тяжести, и налетел на стену площадки между этажами.

Холод сковал его. В руках обнаружились шапочка и мантия. Он натянул их, клацая зубами. Отчаянно кутаясь в мантию, преодолел остаток ступеней, открыл дверь, выскользнул на крыльцо и упал навзничь на камни двора.

Фрэнк полежал там секунду, замерзнув еще больше. Его слегка удивило, что он больше не чувствует боли. Когда влага просочилась в его кости, он обдумал жизнь с этой новой горизонтальной перспективы. Церковный двор выглядел холодным, черно-белым и упорядоченным. Слева висел фонарь над аркой, ведущей к главным воротам и привратницкой. Кроме фонаря, единственными источниками света служили луна и звезды. Над зданиями возвышался черный мир с его серебряными обитателями, невообразимо далекими. Его тяжесть сокрушала все в холодную ничтожную пыль.

Он поднялся на четвереньки. Нашел шапочку, водрузил на голову и встал.

Филипп Уичкот был прав. Какое это все имеет значение? Что вообще имеет значение?

Олдершоу был ничем и снова станет ничем. Его присутствие или отсутствие, его поступки, слова или мысли одинаково бессмысленны. Звезды будут сиять в своем холодном, черном небытии — неважно, что он сделал или не сделал. Если Господь где-то там, Он тоже ничего не значит, ведь Ему плевать, что Фрэнк совершил, и миру нет дела до Него.

Фрэнк услышал скрежет засова со стороны привратницкой. Он спрятался в тень церковной галереи, тянувшейся вдоль восточного ряда домов. Подождал, но больше из привратницкой не донеслось ни звука. На противоположной стороне колледжа или, может, еще дальше, что-то тихо скреблось и скрипело. Этот звук тоже прекратился. Фрэнк сознавал, что замерзает все сильнее, но это знание не имело значения. Холод составлял неотъемлемую часть этого странного безнравственного мира, в котором ясность мысли легкодоступна и в котором не существовало греха, а значит, не было и нужды в прощении.

Олдершоу скользнул из галереи в сады. Единственными огнями здесь были небесные. Справа от него, в тридцати ярдах позади Нового здания, частично скрытый кустами, стоял Иерихон, студенческий нужник. Фрэнк пошел в противоположном направлении, в глубь того, что казалось сгустком темноты за восточным краем часовни. Сырая трава промочила тапочки. Тени шевелились вокруг. Ему показалось, что на мосту что-то движется. Но в тот же миг оно исчезло.

Что-то или кто-то?

Ерунда, ничего там не было. Фрэнк выпрямился что есть сил, раскинув руки. Рукава мантии походили на черные крылья. Он медленно заскользил по траве.