Алмазы Джека Потрошителя - Екатерина Лесина

И Лера, не выпуская из поля зрения серую шаль, попросила:

– Эскимо, пожалуйста. Вот то, которое в фольге.

Холодная палочка. И потрескавшаяся глазурь, которую Лера снимала губами, морщась от удовольствия. Мороженое было непередаваемо вкусным. А Вера ждала.

И не просто ждала – разговаривала.

Она так редко с кем-то разговаривала, что Лера испугалась – вдруг незнакомец обидит ее?

– Он был таким милым. Стихи читал. Пастернака. А еще Блока. Он знал, что Вере нравится Блок и не нравится Пушкин. Еще он быстро вклинился между мной и Верой. Ах, позвольте предложить вам руку… и сердце. Три месяца свиданий и свадьба. Я думала, что Герман будет против. Но нет… главное, чтобы Вера счастлива была. Так он сказал.

– А оно было?

Лере пожала плечами. Мотнула головой и, запустив пальцы в спутанные волосы, произнесла:

– Понятия не имею. Она же… к ней в голову не залезешь. Рисовать стала много. Целыми днями. И значит, все хорошо. Я думала, что они уедут, но Герман Васильевич сказал, что ехать незачем. В его квартире места хватит всем.

Правильно, нельзя допустить, чтобы верноподданные покинули земли.

– Андрюшка не был против… И вообще ничего не поменялось, только еще один человек в доме. В голове стучит. Нехорошо.

Герман Васильевич знал, что Андрюшка – актер. И сам же нанял его.

Фарс со свадьбой.

Луна с неба, но не для дочери – для себя, чтобы знать, что даже небо тебе подвластно.

Мерзко? Наверное. Но не Саломее судить.

– А он ей изменял… со мной. Я не хотела. Я просила, чтобы он отстал. А он все говорил и говорил…

– И ты сдалась.

– Да.

Лера побледнела и закрыла рот руками.

– И после Вериной смерти вы встречались?

– Д-да… иногда… он говорил, что надо выждать. Герман рассердится, если узнает. А я вот беременна. И он денег дает… у меня есть деньги. Я квартиру продала. Чтобы вместе… вместе с ним. У меня туфельки есть! Белые! К платью. Платья пока нет, но… я думала, что мы вместе. Туфли. Платье. И в волосы флердоранж… я была бы красивой… красивой… невестой.

Вскочив, Лера пошатнулась. Пытаясь удержаться на ногах, она вцепилась в скатерть. И скатерть поехала со стола, опрокидывая на пол посуду и приборы, и вазу с одинокой веткой орхидеи.

– «Скорую»! – Саломея кинулась к Лере, попыталась нащупать пульс сначала на шее, потом на руке.

Пульс был, но рваный, быстрый. И дышала Лера часто, мелко.

– «Скорую»!

Саломея хотела было поднять, но поняла – не сумеет.

– Где болит? Что болит? Сейчас врач приедет. Скоро приедет. Все будет хорошо…

– Я… это я ее… из-за писем… – Лера схватилась за руку, сжала, но вяло. – Она расстроилась. Прочитала и умерла. Из-за писем. Ванечке… Ванечка пусть деньги заберет… За квартиру. Вера простит. Добрая. А я предала…

– Она не читала тех писем, – сказала Саломея, и Лера закрыла глаза. Казалось, она заснула, и сны видела добрые и потому улыбалась счастливо. Улыбка эта делала Лерино личико красивым.

Она продержалась до приезда «Скорой». И по пути держалась тоже. И в больнице.

– Угрозы жизни нет, – сказал врач Саломее. – Ваша…

– Сестра. Двоюродная. Что с ней?

Ей не поверили, но сделали вид, что верят, ибо формальности соблюдены.

– Сестра… случайно не увлекается нетрадиционной медициной? Многие считают, будто травы – эффективнее лекарств. И безопаснее. Заблуждение. Особенно если собирать самим, не зная, что собираешь… не умея соблюдать концентрацию… последствия непредсказуемы.

И недоказуемы.

– Это отравление? – уточнила Саломея.

И врач развел руками:

– Пожалуй, так.

– Но жить она будет?

– Пожалуй, так.

– А ребенок?

Ответом стало вежливое молчание.