Квартира в Париже - Люси Фоли

Затем открывается входная дверь и нас вытаскивают на улицу, швейцар так сильно толкает меня в спину, что я спотыкаюсь и падаю вперед на колени.

Дверь за нами захлопывается.

Тео, которому удалось сохранить равновесие, протягивает руку и поднимает меня. Я вздыхаю с облегчением. Несмотря на то, что у меня болят колени и, как мне кажется, у меня сильно ушиблена рука, там было намного хуже. Я рада снова оказаться здесь, вдыхать ледяной воздух. Что если бы голос в его ухе дал другие инструкции? Что с нами бы тогда случилось?

Именно от этой мысли, а не от холода, я начинаю дрожать. Я плотнее запахиваю куртку.

– Давай уйдем отсюда, – говорит Тео. Интересно, думает ли он о том же: давай не дадим им шанса передумать.

Улица безмолвна, совершенно пустынна: только в витринах магазинов мерцают сигнальные огоньки и слышится шорох наших шагов по мостовой.

А потом я слышу новый звук: пара ног позади нас, шаги приближаются, быстрее, громче, пока мое сердце не начинает биться сильнее. Я оборачиваюсь. Высокая фигура в надвинутом капюшоне. И когда на ее лицо падает свет, я вижу, что это она. Девушка, которая следила за мной два вечера назад, девушка на обруче, та, которая сегодня вечером смотрела на меня в зале, словно увидела привидение.

КОНСЬЕРЖКА

Будка

Я вытираю пыль на верхнем этаже. Обычно в это время дня я убираю коридоры и лестницы – мадам Менье очень щепетильна в этом вопросе. Но сегодня вечером я вторглась на лестничную площадку. Это уже второе рискованное предприятие; до этого был разговор с девушкой. Нас могли заметить. Но я была в отчаянии. Вчера вечером я пыталась подсунуть ей под дверь записку, но она поймала меня и пригрозила ножом. Пришлось искать другой способ.

Потому что в первую ночь, по приезде, я увидела, какой она человек, когда она пришла на помощь Доминик, помогла ей сложить одежду обратно в чемодан.

Я не могла отступить и позволить разрушить еще одну жизнь.

Они все там, в пентхаусе: все, кроме него, главы семьи. Я могла бы воспользоваться потайной лестницей – я иногда пользуюсь ей для наблюдения, – но здесь акустика получше. Я не могу слышать всего, что они говорят, но время от времени улавливаю какое-нибудь слово или фразу.

Кто-то из них произносит его имя: Бенджамин Дэниелс. Я прижимаюсь плотнее к двери. К тому же сейчас они говорят о ней. Я думаю об этом жадном, заинтересованном, вдумчивом интересе девушки. О ее манерах. Да, она напоминает своего брата. Но также и мою дочь. Не внешне, конечно: никто не может сравниться с красотой моей дочери.

Однажды, не так давно, когда жара начала спадать, я пригласила Бенджамина Дэниелса в свой домик на чай. Сама я сказала, что хочу поблагодарить за вентилятор. Но на самом деле мне нужна была компания. Я не понимала, насколько была одинока, пока он не проявил ко мне интерес. Я поборола стыд, который испытывала из-за своей нищеты. И начала получать удовольствие от общения.

Он снова взглянул на фотографии на стенах, сидя со стаканом чая в руках.

– Элира: я правильно запомнил? Так зовут вашу дочь?

Я уставилась на него. Мне не верилось, что он вспомнил. Это меня тронуло.

– Совершенно верно, месье.

– Красивое имя, – отметил он.

– Оно означает «свободная».

– О, а на каком языке?

Я замялась.

– На албанском. – Я впервые решилась рассказать. По этой детали он мог бы догадаться о моем статусе здесь, во Франции. Я внимательно наблюдала за ним. Он просто улыбнулся и кивнул.

– Я был в Тиране. Замечательный город – такой оживленный.

– Я слышала, но я не очень хорошо его знаю. Я из маленькой деревни на Адриатическом побережье.

– У вас есть какие-нибудь фотографии?

Я замялась. Но какой в этом вред? Я подошла к своему крошечному столу, достала альбом. Он сел на стул напротив. Я отметила, как он бережно обращался с фотографиями, когда переворачивал страницы, как будто держал в руках что-то очень ценное.

– Как бы я хотел, чтобы у меня было что-то подобное, – внезапно признался он. – Я не знаю, что случилось с фотографиями, на которых я маленький. Не знаю, взгляну ли я на них снова…

Он остановился. Я уловила какой-то скрытый источник боли. Затем, как будто забыв об этом, он указал на фотографию.

– Только посмотри! Какой цвет моря!

Я посмотрела на нее. И взглянув, ощутила аромат дикого чабреца, запах соли в воздухе.

Он поднял глаза.

– Помню, вы говорили, что приехали за дочерью в Париж. Она здесь не задержалась?

Я обратила внимание, как его взгляд метнулся по комнате. И услышала невысказанный вопрос. Не то чтобы я сбежала из дома от бедности ради лучшей доли здесь. Зачем ради этого бросать свою прежнюю жизнь?

– Я не собиралась здесь оставаться, – открылась я.

Я смотрела на стену с фотографиями. Элира глядела на меня – в пять, в двенадцать, в семнадцать – красота ее крепла, менялась, но ее улыбка оставалась прежней. И взгляд такой же. Я помнила ее грудным младенцем: темные глаза смотрели на меня с такой ясностью, ум не по годам. Когда я заговорила, то обращалась не к нему, а к ее образу.

– Я приехала сюда, потому что переживала за нее.

Он подался вперед.

– Но почему?

Я взглянула на него. На мгновение я почти забыла, что он здесь. Я колебалась. Никогда никому раньше я не рассказывала об этом. Но он казался таким заинтересованным, таким неравнодушным. И в нем чувствовалась боль. Раньше, даже когда он оказывал мне небольшие знаки внимания, я видела в нем одного из них. Человека другого вида. Богатого, титулованного. Но этот проблеск боли сделал его человеком.

– Она забыла позвонить, хотя и обещала. И когда в конце концов я получила от нее весточку, ее голос звучал совсем по-другому. – Я рассматриваю фотографии. – Я… – Стараюсь подбирать слова. – Она рассказала, что была занята, что много работала. Я старалась не брать в голову. Старалась радоваться за нее. – Но я знала. Материнский инстинкт подсказывал мне, что-то случилось. Ее голос звучал иначе. Был какой-то хриплый, больной. Но хуже того, ее голос звучал неопределенно; не похожий на нее. Каждый раз, когда мы разговаривали до этого, я чувствовала, что она рядом со мной, несмотря на сотни километров между нами. Теперь, несмотря на расстояние, я чувствовала, как она ускользает. Это меня напугало.

Я перевела дух.

– В следующий раз она позвонила через несколько недель.

Сначала я слышала только вздохи. Потом наконец смогла разобрать слова:

– Мне так стыдно, мама. Мне так стыдно. Это место – оно плохое. Там творятся ужасные вещи. Люди там нехорошие. И… – следующая часть была настолько невнятной, что я ничего не могла разобрать. И тогда до меня дошло, что она рыдала; рыдала так сильно, что не могла говорить. Я так сильно сжала телефон, до боли в руке.