Музейный роман - Григорий Ряжский

Ивáнов между тем рассказ свой не завершил. Он продолжал:

— А на другой день звонят мне уже из одного приютского заведения, интересуются: мол, поскольку дитя, вами спасённое, похоже, сделается полной сиротой, то не станете ли возражать, уважаемый спаситель, чтоб ему вашу фамилию присвоить. Такая, говорят, имеется в практике нашей заведённая традиция, чтобы в честь избавителя было. А имечко, сказали, мы уже и сами придумали в отсутствие безвестного папочки — Ева. По типу первородной женщины без мужского родителя. Да к тому же в семь месяцев случилось. Ну и заодно, сказали, отчество позаимствуют. Тоже в силу сложившейся практики подобных дел. — Он вздохнул, пожал плечами: — Ну, я что, я, разумеется, проявил участие, подтвердил согласие. Хотя сама же понимаешь, фамилия наша с тобой так и так ничем не примечательна, коли ударение на «а» не придётся. — И благожелательно кивнул. — Ты же, крестница моя, как «Иванóва» звучишь, а не как «Ивáнова», верно?

— Верно, дядя Саш, — согласно кивнула Ева, уже почти целиком вышедшая из странного анабиоза, — дальше постараюсь звучать правильно, если, конечно, вы позволите. — И тут же спросила, внезапно припомнив нечто, о чём узнать хотела ещё в самом начале этой совершенно непредсказуемой беседы: — Так почему же вы всё-таки умерли, дядя Саша?

— Ну, тут совсем просто, — отмахнулся он, будто всякая беседа с ним в качестве призрака неизменно заканчивалась подобным интересом со стороны вопрошавшего. — Я на другой же день, как там подсохло маленько, на пригорочке этом, да и вода более-менее сошла, вернулся туда, с новым холстом. Подумал, пока горячо ещё чувство во мне, то самое, что и есть озарение, какое нежданно для меня же самого с неба свалилось, то, мол, успею новый пейзаж начать, не хуже прежнего. Ну, чтобы окончательно утвердиться в себе, в своём внезапно открывшемся даре видеть, как раньше не мог. И сразу же — класть на масло, тоже как до этого не умел.

— И?! — с надеждой в голосе воскликнула Ева.

То, что висело в гостиной сестры художника, будто враз испарилось в её воображении, оставив стены жилья Ивáновых голыми, обновлёнными, готовыми для новой, совершенно замечательной на этот раз развески.

— И? — пожал плечами Александр Андреевич. — И — всё! Всё на этом, совсем и окончательно всё! Не пошло. Ничего будто и не было, ни крупинки малой не осталось от той вчерашней одержимости моей, будто мухи её разом съели и на то место, откуда явилась она, всей оравой помёту мушиного навалили, прости господи. — Он вздохнул. — Я и на другой день пытался. Думал, просплюсь как следует, а то, может, история с этими родами всю эмоцию мою перешибла, тем более что женщину эту, маму твою, так и не нашли, хотя и искали весь день, дно щупали, водолазов вызывали. А про свой пейзаж даже не говорю: уж он-то любому прохвосту на стену ляжет, даже если и не потонул.

— И как же дальше сложило-о-ось? — явно разочарованно протянула Ева Александровна. — Что было потом?

— Потом? Потом прошёл ещё один день и ещё одна ночь. И я отдал концы. Под утро было, причём ни сердце не прихватывало, ни в голове никакая жилка не взорвалась. Просто понял я вдруг с окончательной ясностью, что художником не стану. Уже никогда. После чего повернулся лицом к стене и умер, без болей и сожаления, в пятьдесят два года, равно как и предок мой, царствие ему лишний раз небесное, великому мастеру.

Оба помолчали. Затем она спросила:

— Прощаемся, дядя Саша?

— Прощаемся, крестница, — отозвался призрак.

— Да, и хочу ещё сказать вам, чтобы вы не обижались на Марка Григорьевича, если считаете, что это он на вас тогда подумал, насчёт «Архипелага». Ему так передали специально, чтобы обоих вас убрать, разом. И отвести подозрения от себя. Это дело рук Казачковского, вашего нового директора в прошлом.

— Да я в курсе, Евочка, спасибо. А с Мариком мы и так уже помирились. Видимся, бывает, и даже словечком порой перекинемся за прошлые дела. Тут, надо сказать, в мире мёртвых, никакая ложь не проходит. Да и правды никто специально не доискивается. Здесь всякое слово — просто слово, и ничего больше. Как и любое действо есть поступок безо всякого другого дна, кроме единственного. Здесь, милая, фильтр такой, что не то что обман, даже слабая мысль о нём невозможна. Все мы тут на поверхности, всё наружу, всё напоказ. Хоть чаще и не видны, никто никому. Многие от этого страдают, кстати говоря, многим не по себе. Так что лучше и не привыкать ни к какому двоемыслию. Там у вас, я имею в виду. Не то здесь удобно не покажется, а только после изведёшься подчистую. И поделать уже ничего будет нельзя. Поздно. Не тот, как говорится, колер.

— Вы там супруге его милейшей от меня поклон передайте, если не трудно, — оживилась Ева Александровна, искренне порадовавшись такому обороту событий, — скажите, помню её и поддерживаю наше с ней жильё в полном порядке. Так что пускай не переживает попусту, а то она ко мне что-то не заходит совсем, ладно?

И прощально глянула в пространство за камнем, где расположился призрак. Однако ничего уже не было, кроме окончательно осевших на могилы плотных сумерек и совершенно замершего, высушенного морозом мёрзлого воздуха, ещё недавно слабо шевелящего полупрозрачное дяди-Сашино изображение.

Уже почти на ощупь пробив темноту, она вернулась к машине и постучала в окно.

— Это чего, всё?! — искренне удивился Николай. — И пары минут не прошло, а уже наобщались?

— Всё успешно? — вежливо поинтересовалась Сашенька.

— Более чем, — неопределённо мотнула головой Ивáнова без какого-либо выражения на лице.

И забралась к ним в тепло. Разумом она ещё не успела толком постигнуть то, что узнала о себе и собственной матери. Как и не понимала пока, было ли то вещью ужасной. Или, быть может, было бы правильней это же самое считать удивительной удачей и чудесным спасением своим, невзирая на родовую травму? На одной чаше весов находилась незнакомая мёртвая мать. На другой — сама она, чудом выжившая, пожизненно хромая ведьма приятной наружности и без материальных накоплений, хоть и с малогабариткой в отдалённом от жизни Товарном. Но и без малейшей перспективы на карьеру, любовь и семью.

— Домой? — озадачил Николай.

— Угу, — ответствовала она, всё ещё пребывая в раздумьях. — Завезём Сашеньку, поблагодарим бабушку, потом отвезёшь меня на вокзал. Миссия завершена, дорогие мои, жизнь продолжается.