Реквием в Брансвик-гарденс - Энн Перри

– Ты взволнована, – проговорила Веспасия мягким тоном. – Почему? Ты беспокоишься за Томаса?

– Нет. Он выполнит свой долг. Конечно, это будет неприятно, однако подобные дела всегда неприятны.

– Кстати, о ком идет речь?

Миссис Питт никогда не лгала этой женщине, разве что косвенно или умалчивая что-то. Солгать ей значило нарушить нечто такое, что невозможно восстановить… нечто невероятно ценное для Шарлотты. Она чуть шевельнулась в кресле.

– В доме находилось трое мужчин, каждый из которых мог оказаться наверху лестницы, когда Юнити упала с нее, – рассказала она неторопливо. – Вторым является Мэлори, сын хозяина дома, собирающийся стать католическим священником…

Гостья не стала обращать внимания на вдруг поднявшиеся брови хозяйки – серебристые и элегантные дуги.

– А третий – это только что возведенный в сан англиканский священник… мой зять, Доминик. Он был женат на моей старшей сестре Саре, убитой на Кейтер-стрит, – закончила миссис Питт.

– Продолжай, моя дорогая…

От взгляда Веспасии невозможно было спрятаться, как невозможно было не ощущать краску, медленно заливавшую щеки Шарлотты.

– Я считала, что люблю его, до тех пор, как познакомилась с Томасом, – проговорила молодая женщина. – Впрочем, нет, не совсем так… Я была безумно влюблена в него. Конечно, я преодолела эту любовь. Я поняла… как мелок и ненадежен Доминик, как легко он поддается собственным желаниям. – Она говорила чересчур быстро и как будто бы не имела сил справиться с собой. – Он был очень красив. А теперь стал еще лучше. Юношеская гладкость и неопытность оставили его лицо. Его черты… очистил… опыт.

Встретив взгляд чистых серебристо-серых глаз леди Камминг-Гульд, Шарлотта заставила себя улыбнуться:

– Теперь я не чувствую к нему ничего, кроме дружбы, – уже достаточно долгое время. Однако я боюсь за него. Понимаете, Юнити была беременна, a я знаю легкомыслие Доминика. Да, он страстно хочет преуспеть в своем новом призвании – я в это верю; это и видно по нему, и слышно из его уст. Однако человек не всегда в силах по собственной воле преодолеть искушение и потребности плоти.

– Понятно. – Голос пожилой дамы сделался очень серьезным. – A как насчет двух остальных… Мэлори и того, о ком ты заговорила сперва? Не могли ли и они поддаться искушению?

– Мэлори… возможно. – Миссис Питт неопределенно пожала плечами. – Но только не преподобный Парментер. Ему никак не меньше шестидесяти!

Веспасия рассмеялась. Не легким и элегантным смешком, но искренне и самозабвенно.

Шарлотта поняла, что краснеет:

– Я хотела… то есть не хотела… – Она осеклась.

Наклонившись вперед, старая родственница похлопала ее по руке:

– Я в точности поняла тебя, моя дорогая. И скажу тебе, что в тридцать три года шестидесятилетнего считаешь дряхлым старцем, но когда тебе самой исполняется шестьдесят, смотришь на вещи совсем по-другому. Как и в семьдесят – и даже в восемьдесят, если повезет.

Румянец еще не оставил щеки ее гостьи.

– Не думаю, чтобы преподобному Парментеру везло в такой мере, – заметила она. – Он высох, как деревяшка. В его голове одни аргументы.

– В таком случае, если что-то наконец пробудит в нем страсть, результат может оказаться более опасным, – ответила ее собеседница, снова распрямляясь. – Потому что он не приучен к страстям и не обладает достаточным опытом, чтобы контролировать их. Тогда все и в самом деле может закончиться подобным несчастьем.

– Должно быть… – неторопливо проговорила Шарлотта, в душе которой боль мешалась с облегчением. Подобный вариант ответа оправдывал всех остальных, возлагая самое тяжкое бремя на одного подозреваемого. И все же, при всей рациональности этого вывода, она не могла с ним согласиться.

– Я не сумела ощутить в нем даже крохи страсти, – проговорила миссис Питт. – Только сомнение. И хотя бо́льшая часть моей информации о случившемся исходит от Доминика, мне все же кажется, что как раз сомнение и является превалирующей эмоцией в характере преподобного Парментера. Они с Юнити жутко ссорились. И в последний раз страшно поругались перед самым ее падением. Это слышали несколько человек. Понимаете ли, она оспаривала его веру во всем, чему он посвятил свою жизнь. А это вряд ли перенесет любой человек. По сути дела, она говорила, что все его верования ничего не стоят, что они глупы и ошибочны. За подобные слова человека нетрудно возненавидеть.

– Если она действительно пошатнула веру Парментера, тогда он и в самом деле получал основания для ненависти, – согласилась старая леди. – Нет ничего более страшного, чем идея или свобода, которая перечеркивает твою жертву и покорность, когда ты уже не в состоянии ничего исправить. Но, судя по твоим словам, преподобный был далек от этого положения. Он скорее возненавидел бы инициаторов подобной идеи, а не ее последователей? – Она вздохнула. – Впрочем, ты, конечно, права. Наверху лестницы стояла несчастная молодая женщина, а не мистер Дарвин, до которого не дотянуться. Очень жаль. Печальная история.

Веспасия несколько неловко поднялась на ноги. Шарлотта немедленно вскочила и предложила ей свою руку, и они вместе проследовали в утреннюю столовую. Ее наполняли солнечный свет и аромат нарциссов, расцветших в зеленом глазированном горшке. Как раз подали копченую лососину с тоненькими, как вафля, ломтиками черного хлеба, a дворецкий уже ожидал, чтобы отодвинуть от стола стул перед хозяйкой.

Шарлотта почувствовала, что не может не заглянуть еще раз в Брансвик-гарденс. Разум твердил ей, что чего-то нового она там не узнает, однако женщина не обнаруживала в себе способности просто дожидаться развязки. Заглянув в этот дом, она сможет заметить что-нибудь, пропущенное раньше, и это знание поможет ей приступить к действиям.

Вита Парментер встретила ее с заметной прохладцей.

– Как это мило с вашей стороны, миссис Питт, – проговорила она. – Вы щедро расходуете на нас свое время.

«И отнимаете у нас собственное», – это не было сказано вслух, но подразумевалось.

– Семейное родство становится очень важным в трудные времена, – ответила гостья, сгорая от стыда за подобную банальность.

– Не сомневаюсь в том, что вы преданы своему мужу, – произнесла хозяйка с улыбкой. – Однако мы не можем сказать вам ничего такого, чего уже не сообщили ему.

Это было ужасно. Шарлотта залилась краской. Миссис Парментер оказалась куда более серьезной противницей, чем можно было предположить, и она была готова защищать своего мужа с той же решимостью, с какой миссис Питт – Доминика. Молодая женщина ощущала, что подобное поведение достойно восхищения, и более того, на самом деле она отчасти восхищалась им, несмотря на некоторое смущение. Обе дамы стояли лицом к лицу в очень изящной и современной гостиной: невысокая Вита, элегантная в неярком узорчатом синем платье с черной оторочкой, и более высокая – не меньше чем на три дюйма – Шарлотта в прошлогоднем наряде приглушенно сливового цвета, шедшем к ее смугловатой коже и каштановым с рыжиной волосам.