Та самая Татьяна - Анна и Сергей Литвиновы

Сегодня я тебе должна признаться во многом, моя сестрица. Мы с тобой нечасто пишем друг другу, еще реже видимся. Наши пути безвозвратно разошлись – да и в пору, когда мы жили вместе в родительском доме, меж нами, согласись, не было особенной любви. Мы даже понимали друг друга не очень хорошо. Но наступают между тем в жизни часы и дни, когда становится ясно: что бы ни случилось с нами, как бы ни разводила нас судьба, ближе тебя вряд ли я найду в целом свете родную душу. Кто еще меня поймет, как не ты? Кто простит? Кто пожурит – но и пожалеет?

Почему я пишу тебе именно сейчас? Потому что ты, наверное, захочешь знать: откуда я узнала про дуэль? Почему бросилась на место поединка? Зачем остановила их?

Ах, сестренка! Если бы ты знала обстоятельства жизни в полку, ты бы вряд ли задала мне вопрос: как прознала? Это же армия. Полк – большая семья. И как положено в семье, для людей чутких здесь не бывает секретов. Полковник только думает посечь вороватого фурлейта[18]– а тот уже спину свою потирает. А уж когда речь идет о твоем собственном муже – единственном, некогда любимом, дорогом, с кем связаны все надежды и упования, и от судьбы которого ты зависишь, как Луна от Солнца! Тут уж любыми путями каждую мелочь о его судьбе прознаешь, начиная с того, какой твой благоверный рассказал полковому командиру анекдот, и кончая тем, сколько копеек в преферанс он проиграл в прошедшее воскресенье. А уж когда дело коснется его жизни или смерти! А еще – моей собственной жизни! Да не обычной ее стороны – всем ведомой, известной, – а самой потаенной, укромной, о которой я не извещала никогда и никого!

Чтобы уж расставить все точки над «i» в связи с вопросом, как я узнала, скажу откровенно, есть у меня в полку конфиденты (да и странно, если б их не было). И одним из них является юный унтер, граф Соколов-Орлов, который и при ссоре Онегина с моим Григорием присутствовал, и секундантом быть у него согласился. А уж когда унтер, за умеренную плату, которую мне никогда не было зазорно отдавать мужчинам, поведал мне и об их разговоре в ресторации, и о предмете ссоры, – я все поняла. Я догадалась, кто на самом деле тот гость, что назвался Евгением Ладожским, литератором из Петербурга. И что за дело у него к моему супругу, и чего он от него добивается. Ладожский равно Онегин – не сильна загадка даже для моего невеликого ума.

Я знаю со слов унтера, что мой муженек поведал Онегину подлинную историю нашей с ним любви. Да, не только у тебя тогда была любовь, ставшая хрестоматийной. У меня – тоже. И у меня имелись своя романтика и своя тайна.

Да, я была влюблена тогда в моего нынешнего мужа. А теперь представь меня – в те дни! Той бесснежной зимой 1820/1821 года, когда ты была столь увлечена своим первым чувством к Онегину, что не замечала вокруг ничего другого – и меня с моими страстями тоже! Вообрази, ко мне прискакал тогда из К***, бросив свою службу, мой любовник, мой возлюбленный, мой Гриша. А я! Я даже не могла увидеться с ним! Рядом со мной все вился этот несчастный, малокровный, худосочный поэтик Владимир!

Как наша маменька благоволила ему! Она тогда шпионила за мной. Она приставила ко мне соглядатаев. Даже наша недолгая встреча с Григорием – когда мы съехались с ним, как бы случайно, на колясках в сосновой роще – приготовлялась мною долго и с предосторожностями, точно кругосветная экспедиция капитана Головина. Что было делать мне? Сердце мое разрывалось!