Деревянный ключ - Тони Барлам

— Ты рассуждаешь как легковесный человек, друг мой. Если бы я по твоему примеру сиганул на спину лошадке, то переломил бы ей хребет. А я животных люблю. — Сказав это, Беэр снова помрачнел. — Что там Марти? Он приготовил?

— Марти маскирует авто. Да, все готово. Хотя я не понимаю традиции закапывать в землю. Вот у нас тела скармливают орлам на вершине горы. Куда лучше, чем червям.

— Зэев, как ты мог заметить, тут плоховато с горами и орлами. Тут только кочки да комары. Так что прошу, оставь свои буддийские штучки. Тем более, что в твою религиозность я верю не больше, чем в Санта-Клауса. Скажи мне лучше, что тебе рассказали пленные?

— Ты со своими цирковыми штучками угробил единственного, кто мог поведать что-то существенное, — не удержался Шоно от шпильки. — Второй твой клиент до сих пор лежит без памяти. А наши с Марти бормочут, что ничего толком не знают, и это похоже на правду. Они — местные, сельские. Приписаны к первому кавалерийскому штандарту, что в Инстербурге. Из штаба пришел приказ искать группу диверсантов.

— Когда?

— Говорят, буквально час назад, то есть в восемь. У них было наше описание, но про собаку они не знали.

— Значит, доложил хозяин кафе, он ведь не видел Докхи. Черт, черт меня дернул туда заехать! — Беэр сокрушенно опустил перевязанную голову.

Вера погладила его по руке:

— Не вините себя, Мотенька. Вы же сами сказали — это война.

— Кстати, — добавил Шоно, — эти парни утверждают, что на рассвете начались военные действия с Польшей. Якобы в ответ на провокацию. Хотя официального сообщения еще не было.

— Так. — Беэр посмотрел сквозь путаницу сосновых ветвей на солнце, глубоко вдохнул, выдохнул и сказал: — Какой прекрасный день, чтобы умереть!

В могилу Докхи положили поводок, миску и любимый каучуковый мячик. Беэр прикатил и поставил на холмик ледниковый валун, покрытый мхом. Шоно добавил какой-то желтый цветок. Вера осторожно пробралась к Мартину под мышку и крепко-накрепко прижалась к нему. Так они постояли с минуту и ушли.

В кювете заваленный ветками серый «хорх» был почти не виден с дороги. Связанные нацисты с кляпами лежали в придорожных кустах. Трупы их товарищей отнесли подальше — из гуманных соображений. Лошадей привязали там же. Вера спросила, почему нельзя продолжить путь верхом, раз уж есть такая возможность? На это Мартин лишь молча показал ей глубокие отпечатки копыт во мху. С момента гибели своего друга он не проронил ни слова.

На кратком военном совете принято было решение уйти в глубь пущи — к юго-востоку, а с темнотой попытаться выйти к озеру на заветный рубеж.

Навьючив на себя рюкзаки и трофейное оружие, они углубились в лес.

13 апреля 1204 года

Константинополь

Варево в горшочках, поданное Тарой, источало дивный аромат, но распробовать его Марко не удалось. Первым делом он опрометчиво разгрыз неприметный стручок, от которого язык сделался точно полено, горящее в адовом пламени, нёбо запеклось, а гортань свело судорогой. В сознании юноши нетопырем мелькнуло ужасное подозрение. Силясь вздохнуть, он бросил на Тару укоризненный взгляд, однако в расплывающемся и двоящемся образе предполагаемой отравительницы вовсе не было ничего демонического. Напротив, девушка умильно смотрела на Марко и явно ожидала похвалы своей стряпне.

— Моя дочь отменно готовит! — заявил Дэвадан, ловко зачерпывая из посудины кушанье свернутой пшеничной лепешкой. — Особенно хорошо ей удается это древнее индийское блюдо.

— Индийское блюдо? — невнятно просипел Марко, опрокинув в себя целую чашу какой-то бледно-розовой жидкости, вкуса которой он не ощутил, как, впрочем, и облегчения. — Я подумал, что это пресловутый греческий огонь!

— Он разжевал хари мирч, отец! — Тара сперва расхохоталась, потом извинилась не вполне, однако, искренно: — Прости, я не успела тебя предупредить, но так же, как и греческий, этот огонь нельзя затушить влагой — от нее он разгорается еще сильнее! Съешь скорее пару ложек этой же чечевичной похлебки, в ней много коровьего масла, оно успокоит жжение! И не дыши ртом!

Дэвадан ничего не сказал, лишь тихонько хрюкнул в бороду, не отрываясь от трапезы.

Марко принялся послушно жевать, испытывая при этом не больше удовольствия, чем если бы месил обожженными пятками глину.

Хозяин дома, скоро насытившись, степенно смахнул с бороды невидимые крошки, поблагодарил дочь и обратился к гостю:

— Я не любитель аллегорий, но твое э… знакомство со свойствами красного перца жаль не использовать в иносказательном виде.

Марко вытер слезящиеся глаза и промычал вопросительно.

— Когда язык, непривычный к острой пище, впервые касается этих жгучих семян, человек испытывает нешуточное страдание, но стоит ему попривыкнуть, как всякая еда, перцем не сдобренная, станет казаться пресной и скучной, — охотно пояснил старик. — Так же и жизнь после того, как доведется встретиться с настоящей, опаляющей душу тайной. Вот и ты, уверен, теперь сгораешь от нетерпения узнать ту, что привела тебя в мой дом…

Дэвадан прервал речь, дабы промочить горло, а Марко, который из-за сильнейшего волнения понял последние слова буквально, незаметно покосился на Тару, и впрямь ощущая, как сердце его полыхает в стократ сильнее, чем прежде язык.

Девушка — ни за что Марко не заставил бы себя назвать Тару женщиной, несмотря на род занятий и то, что ей исполнилось уже целых двадцать лет, — пребывала в задумчивости, рассеянный взор ее был устремлен в пространство, а тонкий пальчик привычно накручивал прядь медных волос. Но локон был теперь короток и быстро кончался, отчего на ясном лице гетеры всякий раз мелькала досада.

Воспользовавшись временным отсутствием внимания к своей особе, Марко припал к Таре ненасытным взглядом — так пустынник припадает больными губами к источнику, тщетно пытаясь напиться впрок перед очередным долгим переходом по раскаленным пескам. Он жадно вглядывался в ее прелестные черты, готовый в любое мгновение спрятать глаза, и понимал, что не сумеет насмотреться вдосталь никогда. И сердечный жар, разбежавшийся по его напряженным жилам, сменился безысходною, томительною и сладкою тоской.

Нечто подобное Марко уже испытал в десятилетнем возрасте к античной статуе, увиденной в одном богатом доме, куда отца пригласили для родовспоможения. Роды оказались трудными, мальчик на несколько часов оказался предоставлен самому себе и все это время провел в одной из дальних комнат в созерцании мраморного изваяния обнаженной богини, изнывая от внезапной любви к дивному образу. Из грез Марко выдернул — и довольно грубо — отец. Мальчик благоговейным шепотом спросил у него, не сама ли Богородица эта прекрасная дама, на что смертельно усталый лекарь весьма чувствительно шлепнул его по губам и, неприязненно глянув на скульптуру, процедил непонятные слова, прозвучавшие резко и зло. А на следующее утро — по мнению Антонио — вследствие долгого сидения на холодном полу и святотатства у Марко началась горячка, но сам-то он был до сих пор убежден, что та была любовной. В бреду ребенка терзала навязчивая мысль о том, что какие-то неизвестные люди глазеют на обожествленный им предмет, пачкая его своими грязными взглядами, и Марко обливался горючим, липким потом ревности и задыхался от ненависти и беспомощности. А потом на него милосердною прохладой снизошла благодать — он вдруг отчетливо осознал, что никакая грязь не способна осквернить его святыню и пристать к ее совершенно гладкой поверхности, и выздоровел в одночасье. Антонио же, снедаемый чувством вины и безотлучно проведший трое суток подле скорбного одра, так и остался в неведенье относительно причин болезни и избавления от нее, не без оснований приписав заслугу исцеления своему искусству врачевания и, разумеется, истовым молитвам во спасение маленького нечестивца.