Решальщики. Книга 1. Перезагрузка - Андрей Константинов

— Извините, а когда случились первые два звонка? — уточнил Купцов.

— Что? — Татьяна вздрогнула, уронила на пол столбик серого пепла. — Ах да, первые. Двенадцатого мая. Около восьми вечера.

— А соответственно третий? — спросил Петрухин.

— Восемнадцатого. И снова около восьми.

— …Ты еще не купила своему мальчугану каску и бронежилет?

— Послушайте! Что вы хотите от меня?

— От тебя? От тебя, сучка, я ничего не хочу. А вот твоего сынка хорошо бы пустить на запчасти… На них всегда есть спрос, — сказал ТОТ ГОЛОС, и женщина на другом конце провода засмеялась.

Смех у Любовницы был неискренний. Неискренний и страшный…

— …Я закатила Николаю уже самую натуральную истерику!

— И как он отреагировал?

— Он тоже испугался. Неизвестно даже, кого больше: меня или этой ЛЮБОВНИЦЫ… Он клялся и божился, что у него никого нет. И никогда не было. Раньше я в этом нисколько не сомневалась. Но раньше не было и звонков от неизвестной женщины… Я как вспомню эти ее слова — мороз по коже. Понимаете?

— Понимаем. Мы вас, Татьяна Андреевна, очень хорошо понимаем…

…В полумраке спальни, обхватив подушку руками и положив на нее голову, Татьяна сидит на кровати, время от времени бросая тревожные взгляды на настенные часы. Стрелка на них неуклонно приближается к восьми. Рядом с ней, на кровати, лежит трубка домашнего радиотелефона…

— …Я стала бояться телефона. Я где-то читала, что у человека в ожидании дурных известий может развиться психоз. Мне кажется, у меня он начал развиваться в те дни. Я стала бояться телефона… А он опять замолчал. Но легче от этого не стало… Звонки были ужасны, но и их отсутствие — тоже. Раз она не звонит, думала я, вдруг она что-то готовит? «А кровь может пролиться», — сказала Любовница… Я успокаивала себя как могла, но это не очень помогло…

Трубка радиотелефона начинает верещать.

Татьяна вздрагивает, с ужасом смотрит на нее…

— Следующий звонок прозвучал двадцать третьего мая. И опять в начале девятого вечера… После него я не спала всю ночь. А наутро написала заявление и отнесла его в полицию…

— Приняли его у вас?

— Они не хотели принимать, — ответила Татьяна Андреевна, и Купцов понимающе кивнул. — Но я настояла.

— Ценю вашу настойчивость, — сказал Петрухин. — Я бы тоже сделал все, чтобы вашу заяву не принимать.

Татьяна Андреевна посмотрела на него почти что с ненавистью.

— Почему? Почему все в милиции так равнодушны к чужой беде?

— Они не равнодушны… хотя и равнодушные тоже есть. Но главная причина в том, что РУВД нужно поднимать реальные дела: убийства, разбои, кражи…

— А я, значит, пришла с пустяком?

— Да, с точки зрения милицейского следака, вы пришли с пустяком.

Татьяна Андреевна вытащила из пачки новую сигарету, и Петрухин предупредительно щелкнул зажигалкой. Женщина улыбнулась ему. Но улыбка была скорее дежурной, не более того.

— Вы тоже разделяете точку зрения милицейского следака? — спросила она у Купцова.

— В нынешнем своем положении — нет. Я разделяю вашу тревогу… Так что было дальше?

— Дальше? Дальше… я пошла к гадалке.

— К гадалке? — почти не скрывая изумления, спросил Брюнет.

— Да, Витя, к гадалке, — сказала Татьяна Андреевна. — Смешно? А эту мысль, кстати, подал мне лейтенант в полиции. Вы бы, говорит, к экстрасенсу сходили, что ли?

— Идиот, — буркнул Петрухин.

Брюнет кивнул. А Купцов неловко кашлянул в кулак…

— Да, я пошла к гадалке. Я посоветовалась с Маринкой и пошла к гадалке. Маринка — это подружка моя — протекцию мне устроила… Вот вы улыбаетесь, а ведь к хорошей гадалке не так-то легко попасть… И я пошла к гадалке, к Александре…

…Небольшая комната, аляповато обставленная в соответствии с мистико-эзотерическим антуражем. Пыльные, давно выцветшие шторы наглухо задернуты. В полумраке горят пузатые уличные свечи. Те, которые у нас любят привозить из Финляндии рачительные любители шопинга (потому как «долго горят») и которые сами финны оставляют зажженными на своих кладбищах…

— …Горели свечи, и пахло чем-то незнакомым. Но не как в церкви. В храме тоже жгут свечи, но пахнет совсем по-другому. Александра долго на меня глядела. Пронзительно. У меня даже голова закружилась…

…Гадалка Александра раскладывает карты Таро. Она тревожно всматривается в расклад и начинает говорить распевно, раскачиваясь и слегка подзавывая, словно бы войдя в транс:

— Кровь на тебе, девонька, кровь… Умрешь ты, Таня… Мертвой тебя вижу… В гробу с червями вижу тебя… Беги, Таня, беги… Уезжай отсюда… Может — и спасешься…

— Как я от нее вышла — не помню. Ничего не помню. На улице какая-то женщина ко мне подошла, говорит: вам что, голубушка, плохо? А мне не плохо было — мне жутко было. Ноги не держат и в глазах — свечки, свечки. Села в машину — дрожу. Зябко мне, ключ в замок не вставить. — Татьяна Андреевна уронила сигарету и заплакала…

…Трое мужчин сконфуженно молчали.

Иронизировать по поводу гадалки теперь было как-то совсем неуместно.

* * *

Домой Татьяну Андреевну отвез Петрухин. Она отнекивалась, говорила, что доберется сама, но Дмитрий настоял. Брюнет галантно поцеловал гостье руку, однако провожать не пошел. Слегка раздвинув жалюзи в кабинете «инспекторов», он смотрел, как Петрухин помогает Татьяне Андреевне садиться в машину.

Виктор Альбертович усмехнулся, повернулся к Купцову и сказал:

— По-моему, наш Борисыч повелся на Лису.

— Как? — спросил Купцов. — На кого?

— На Лису… на Татьяну Андреевну Лисовец.

— А… Ну даже и не знаю. А ты, Виктор, давно с ней знаком?

— С Лисой-то? Тыщу лет. Была когда-то у меня с ней история. Романтическая до абсолютной пошлости… Но, слава Богу… — Брюнет не договорил, умолк.

— «Слава Богу» что?

— Да так, ничего… Ты Борисычу скажи, что… впрочем, я сам скажу.

Брюнет снова посмотрел в окно. «Фольксваген» с Петрухиным и Татьяной Лисовец уже уехал со стоянки, исчез в блестящем потоке автомобилей на мокрой набережной.

Виктор Альбертович направился к двери, остановился, посмотрел пристально на Купцова и сказал:

— Вы с ней поосторожней, мужики.

— Поосторожней?

— Да, поосторожней. Баба она и красивая, и умная. Но стерва… Я ей не особо верю.

— Зачем же мы беремся ей помогать?

— Не знаю, — пожал плечами Брюнет. И, уже взявшись за дверную ручку, добавил: — Она разбивает сердца…