Вечная молодость графини - Екатерина Лесина

– Куда идешь? – спросил мрачный Барно.

– Зачем ты бросил нас? – поинтересовался Хорват, кусая ножны.

– Люди спрашивают, почему пуст дом Божий? Неужто случилось страшное? – подхватил Вась. И вечно пьяная Кардошка, поднявшись с травы, зашлась хохотом.

– Убивайте, но я не вернусь! – крикнул Янош, молясь о скорой смерти. И стая сомкнулась.

Не убили. Просто били. Долго, старательно и лениво, утомившись же, связали и кинули на траву.

– Госпожа сама с тобой поговорить желает.

И страх сковал Яноша сильнее цепей.

Она сидела на высоком стуле, убранная в меха и бархат, непристойно молодая и прекрасная, как может быть прекрасен Дьявол. За левым плечом ее стояла огромная Йо Илона. За правым – Дортка, на чьем лице виднелась гримаса отвращения.

Все смотрели на Яноша. Он же глядел на бархатные туфельки, выглядывавшие из-под расшитой белыми волками юбки. На туфельках сияли алмазы и жемчуга, а в вырезе мыска виднелся белый чулочек.

Или нога? Ноги у нее столь же бледны.

– Скажи, Янош, чего тебе было мало? – тихо спросила госпожа Эржбета. – Неужто не любила я тебя? Неужто не писала в Вену, хваля как человека разумного и честного? Неужто не присылала в дом твой сыры, хлеб и вино? Чем же отплатил ты мне?

Янош прильнул лбом к каменному полу.

– За что ты предал меня?

– Я не предавал.

– Куда ты шел?

– В Пресбург, – он отвечал, поскольку боялся. И страх собственный был стыден, ибо ничто – страданья телесные пред силой духа. Янош заставил себя поднять взгляд. У ног графини восседал молодой человек со злым лицом. Светлые волосы его, смазанные воском, были длинны, а наряд – богат. На боку человека висел меч, а на шее – крупный, украшенный жемчугом крест.

Человека звали Ладиславом. И поговаривали, что сбежал он из объятий Эржбеты. Видать врали.

– Зачем ты ехал в Пресбург? Уж не для того ли, чтобы вложить в руки моего врага отравленный кинжал клеветы? Дать ему то оружие, которое пронзит мое сердце и прервет нить жизни?

– Нет, госпожа.

Она не слышала. Она была зачарована звуком собственного голоса.

– Ты собирался встретиться с Меджери Рыжим? С псом, что алчет вонзить клыки в земли моего сына? Обездолить дитя? Лишить крова и хлеба женщину?

– Подлец! – крикнул Ладислав, но графиня подняла руку.

– Ты собирался сказать ему, что я колдунья, так?

– Нет!

Она поднялась. Зашелестели юбки, зазвенели многие ожерелья, и Эржбета Батори подошла к распростертому человеку. Она стояла над ним и разглядывала. И видела пустоту, что затаилась в этом изуродованном теле.

Нельзя его убивать. Янош – священник. Хватятся всенепременно. И станут задавать вопросы. И проклятый Меджери, пусть сгниет он заживо, снова будет слухи пускать.

Уже ходят, переползают из уст в уста змеями ядовитыми, и пускай пока помнят многие о силе Батори, о славе Надашди, но на сколь надолго хватит памяти этой?

– Не ты ли писал, что я читаю Черную книгу, что была написана самим Диаволом? – спросила Эржбета, ласково проводя по волосам лежащего человека. – Не ты ли говорил, будто дает мне эта книга силу нечеловечью? Будто могу я летать, туманом обратившись. Или ходить по лучу лунного света? Будто доступно мне и прошлое, и будущее? А если так, почему не увидела я в сердце твоем гнили? Скажи.

И Янош ответил:

– Прости, госпожа. Но разве не правда это?

Сколь наглы его глаза. И сколь живы. Эржбете давно не хватает жизни. Может, в том и тайна, ускользнувшая из рук? Не женщину требуется взять, а мужчину. Чтобы душа горела ярко, будто пламя на сосновых бревнах. Чтобы жар от нее шел. Чтобы вера истекала.

– Вниз его, – приказала хозяйка Чейте. – Приготовьте.

Позже, глядя на струи крови, застывшие в черных желобах пола, она вновь увидела будущее. Дорогу, пролегшую от Вены к Чейте. Всадников. И дверь, запертую изнутри, сросшуюся со стеной.

Она вдохнула вонь и выдохнула ее же. И выбежав из подвала, понеслась в комнату, упала на кровать с рыданиями и впилась зубами в подушку. Никто из слуг не посмел приблизиться к Эржбете ни в тот, ни в последующий день. Ее меланхолия длилась недолго: вскоре в замок начали приезжать гости.

Славно постарался Ладислав.

Их было ровным счетом три дюжины. Юных, как новорожденное мартовское солнце. Они были такие разные и меж тем схожие меж собой бурлящей силой молодости.

Эржбета сидела во главе стола и разглядывала новоприбывших девушек. Старые, верные фрейлины держались в отдалении. Они стояли вдоль стен, боясь движением или выражением лица выдать страх и вызвать гнев госпожи.

– Добро пожаловать в замок Чейте, – наконец сказала Эржбета и улыбнулась. – Я рада приветствовать вас в этом доме.

Девушки торопливо присели в реверансах. Неуклюжие. Похожи на цыплят, уже растративших одно оперение, но не успевших обрести другое. Как мило.

– Ваши родители прислали вас сюда в надежде, что вы постигнете все то, что надлежит знать женщине благородного рождения. Я покажу вам мой замок. Его подвалы всегда полны. Его комнаты убраны в ожидании гостей. Слуги вежливы и воспитаны.

Они слушали внимательно, не решаясь взглянуть друг на друга. Светлые и темные. Одна даже непристойно смуглая, и подобный цвет кожи выдает низость рождения. Эржбета остановилась напротив девушки, раздумывая: отослать ее или попытаться исправить сей недостаток.

– Я научу вас правильно разговаривать, играть на лютне, читать стихи и петь…

А эта толстовата и низка. И наряд лишь подчеркивает недостатки тела. Следующая в ряду напротив, тоща и длинна, взирает свысока и узкие губы ее поджаты.

– И надеюсь, вы будете старательны.

Эта, пожалуй, красива. Вот только родинка на щеке вызывает омерзение. А Ладислав с родинки взгляда не сводит. И в глазах его иное выражение, нежели то, с каким он смотрит на Эржбету. Неужели дрогнуло железное сердце?

Позже, у себя, перебирая кольца и перстни, раскладывая на столе вереницы ожерелий, Эржбета глядела на рубины, а видела карминовые губы прелестницы. Сапфиры обретали синеву ее глаз. Жемчуг – золотистый отлив кожи. Кораллы становились румянцем, а черный алмаз – проклятой родинкой.

Ладислав вошел без стука и, положив руки на плечи, поцеловал в шею.

– Ты прекрасна, – сказал он обыкновенное. Но сейчас не было в его словах прежней искренности. Лжет? Как Ференц лжет?