Мертвецы не катаются на лыжах. Призрак убийства - Патриция Мойес

Трое лыжников быстро съели свой ленч и покинули кафе еще до двух часов. Вскоре после них ушел и Генри. Он уже стоял в очереди на подъемник, когда вспомнил, что Эмми просила его купить зубную пасту, поэтому пошел на дальний конец деревни в лавку бытовой химии. По возвращении увидел, что очередь на канатную дорогу значительно увеличилась, так что, забрав лыжи, подъем в «Белла Висту» Тиббет начал только в половине третьего.

День был превосходным. Солнце ярко освещало трассу маршрута номер один, рельефно выделяя лыжни, проложенные на девственной поверхности одинокими лыжниками. Оно вонзало свои лучи в розовые пики, возвышающиеся над головой Генри, скользившего между соснами, и заставляло сверкать снег, покрывающий платформы пилонов, которые одна за другой уплывали вниз под болтающимися в воздухе ногами инспектора. Весь окружающий пейзаж излучал беззаботную радость, и это лишь усугубляло печаль Генри. Оставалось надеяться лишь на одно, но по всем законам – человеческим и божеским – он не имел права на это надеяться.

Наверху он выпрыгнул из кресла, взвалил лыжи на плечо и начал подниматься к отелю, когда его остановил Марио.

– Синьор Тиббет!

– Да, Марио? – Генри посмотрел на старика с сочувствием – тот тоже казался подавленным и озабоченным.

– Синьор Тиббет, я не могу сейчас отойти от подъемника, но должен кое-что вам сказать. Кое-что очень важное. Можем мы с вами вечером встретиться в отеле?

– Конечно, Марио. Приходите сразу после того, как остановите подъемник.

– Спасибо, синьор Тиббет. Я приду.

Тем временем подъехало очередное кресло, и Марио, хромая, вернулся к работе. Генри медленно пошел по тропе к отелю.

Синьор Россати сидел у себя в кабинете и писал письма. В ответ на вопрос инспектора он сообщил, что фройляйн Книпфер отправилась на занятия с инструктором, а ее родители отдыхают на террасе. Барона тоже не было в номере. Да, врач приезжал, но владелец отеля понятия не имел, какой диагноз тот поставил. Анна сказала, что баронесса бодра и, сидя в кровати, съела свой ленч.

Тиббет поднялся по лестнице, но вместо того чтобы войти в свою комнату, прошел на самый верхний этаж и открыл дверь в комнату Труди Книпфер. По расположению комната соответствовала гостиной барона, но находилась двумя этажами выше и, в отличие от нее, имела скошенный потолок и не имела балкона. В номере царил безупречный порядок. На туалетном столике не было ничего, кроме фотографии герра Книпфера в рамке из тисненой кожи, жесткой щетки для волос и гребня. Рядом с кроватью на тумбочке стояли маленькие дорожные часы. Помимо этого, не наблюдалось никаких признаков присутствия человека, если не считать непромокаемого клетчатого мешочка с туалетными принадлежностями, висевшего возле умывальника. Генри с задумчивым видом быстро осмотрел комнату, после чего прошел к окну.

Отсюда открывался еще более прекрасный вид, чем из окон нижних этажей. Санта-Кьяра казалась совсем маленькой и совершенно игрушечной, а на фоне темного неба сияли вершины гор, громоздившихся за деревней. Взглянув вниз, инспектор увидел балкон барона. Ниже – две пары обутых в прочные ботинки ступней, удобно устроившихся на скамеечках для ног, – Книпферы принимали на террасе солнечные ванны. Еще ниже вилась дорожка к подъемнику – темная лента, окаймленная крутыми высокими сугробами. А еще ниже Генри увидел Марио на площадке подъемника.

Тиббет вернулся в комнату и, чувствуя себя вором, стал открывать ящики туалетного стола. В них не было ничего, кроме аккуратно сложенных стопок белья и носовых платков, а также огромного количества шпилек для волос. С большим интересом он отметил, что один из маленьких ящичков, расположенный рядом с зеркалом, заперт.

Бросив последний оценивающий взгляд на непривлекательный лик герра Книпфера в кожаном обрамлении, инспектор тихо вышел в коридор, спустился на второй этаж и постучал в дверь Марии Пиа.

– Кто там? – крикнула она.

– Генри. Можно войти?

– Конечно.

Баронесса, бледная, но очаровательная в своем пышном бело-розовом пеньюаре, полулежала на ворохе подушек и просматривала журнал. В изножье кровати одеяло было отброшено, обнажая маленькую ступню медового цвета, торчащую из гипсового панциря.

– Видите, Генри, – гордо сказала итальянка, – я таки сломала ее.

– Вы несносны, – ответил тот. – Как вы себя чувствуете?

– Теперь прекрасно. Вы видели Франко?

– Сегодня утром – нет. Но о нем не беспокойтесь. Он в хороших руках.

Баронесса хихикнула.

– Герман в бешенстве, – сообщила она.

– Ничего удивительного, – сурово произнес Тиббет. – Вы нас всех ужасно напугали. Неужели нужно было заходить так далеко?

– Генри! – Она укоризненно посмотрела на него. – Как я могла уехать из Санта-Кьяры, если бедный Франко томится здесь в заключении? Если мне придется… давать показания… я должна быть здесь, под вашей опекой. Окажись мы в Инсбруке, Герман тотчас придумал бы что-нибудь, чтобы не позволить мне говорить с полицией.

– Я полагал, что ваша сила словесного убеждения…

– Против мужа?! Это показывает лишь то, как мало вы его знаете. В любом случае у меня действительно случился обморок, – словно бы оправдываясь, сказала баронесса.

Инспектор усмехнулся.

– Это было великолепное представление. Вы даже меня одурачили. Но ведь вы могли и шею сломать, вы это знаете?

Внезапно Мария Пиа помрачнела, ее глаза наполнились слезами.

– Может, так было бы лучше.

– Ну-ну, перестаньте.

– Генри, Франко ведь этого не делал, правда? Поклянитесь, что он не виноват…

– Я ни в чем не собираюсь клясться. Но если я мыслю правильно, сегодня к вечеру все закончится.

– А после?.. Что будет со мной после этого? Генри, вы должны мне помочь. Вы обещали.

– Милая моя девочка, – беспомощно сказал Тиббет, – с вашей личной жизнью вы должны разобраться самостоятельно. Никто за вас не сможет решить такую проблему.

– Но, Генри…

– И помните: хоть я и согласен, что характер у барона тяжелый, но ваш муж искренне предан вам – по-своему. Не раньте его больнее того, без чего нельзя не обойтись.

– Ранить его?! – вскинулась итальянка. – Да его ничто и никто не может ранить.

– Вы можете, – парировал Генри. – Вы ранили его уже тем, что вышли за него, и с тех пор постоянно растравляли рану, пока он не дошел до полного отчаяния. Не думайте, – поспешно добавил инспектор, увидев слезы, заблестевшие в ее глазах, – что я вам не сочувствую. Но… трудно может быть и Герману. Постарайтесь помнить, что ситуация мучительна для обеих сторон.

Мария Пиа шмыгнула носом.

– Вы не знаете, каково это – жить с ним, – сказала она.

– Я все понимаю, – ответил Тиббет, встал и взял ее за руку, лежавшую на белом одеяле, словно нежный золотистый листок. – Вы невероятно отважная женщина. Держитесь.