Ты его не знаешь - Мишель Ричмонд

— Мне, право, не хотелось бы говорить, поскольку нет никаких доказательств, подтверждающих мою теорию.

— Вашу… теорию?

Кэрролл снова скрестил ноги. Пока он ворочался в своем кресле, я заметила, что у него на пиджаке, на внутренней стороне воротника, красными нитками вышито его имя.

— С моей стороны неразумно было бы далее распространяться на эту тему. Я и так слишком много сказал. Как бы то ни было, Питер находил мои подозрения необоснованными.

— А Стрэчмен? — спросила я. — Он-то почему молчал про Лилу и Мак-Коннела?

— Ах да, Стрэчмен. Интересное, знаете ли, дело. Стрэчмен свое молчание использовал как инструмент давления.

— На кого?

— Мы с Питером сообща готовили один доклад. Сам по себе Стрэчмен ни за что не сумел бы подобраться ко мне. Откровенно говоря, я его недолюбливал. Полная противоположность Питеру: себе на уме, скрытный, капризный. И завистливый — как в личном плане, так и в профессиональном. Ручаюсь, он бы дорого дал, чтобы поменяться с Питером местами — заполучить его прирожденный талант, не говоря уж о любви Лилы.

— Он сох по Лиле?

— О да. Но несмотря на то что за право встречаться с ней он пожертвовал бы собственной правой рукой, Стрэчмен завидовал ее математическим способностям не меньше, чем талантам Питера, а может, даже больше.

— Но Гильбертовскую премию он получил.

— Да, получил, получил. — Кэрролл насупился. — Если б не давнишние изыскания, которыми он занимался на пару с Питером, не видать бы ему премии как своих ушей. Именно та работа лежала в основе его реферата по гипотезе Ходжа. Автором каждой истинно оригинальной мысли, явившейся на свет в этом сотрудничестве, был Питер. Но поднимать шум по такому поводу не в характере Питера. Так или иначе, когда погибла ваша сестра и явилась полиция, Стрэчмен поклялся молчать, — при условии, что мы с Питером возьмем его в соавторы нашего доклада.

— И вы согласились?

— Поймите, Питер был очень дорог мне. Он и сейчас мне дорог. Не знаю, в чем тут дело, но он всегда вызывал у меня отцовские чувства.

Внезапно Кэрролл широко улыбнулся и встал, протягивая мне руку:

— Было очень приятно поговорить с вами, Элли, но мое время вышло. Жена будет волноваться, куда я пропал.

— Большое спасибо, — сказала я, пожимая ему руку.

— Не позвонить ли охране? Они пришлют кого-нибудь проводить вас до машины. Береженого, знаете ли…

— Не стоит.

Я повернулась к двери, и тут мне пониже поясницы очень легко опустилась его рука. Привычный для мужчин жест, одновременно галантный и снисходительный, две стороны одной медали. Мне в таких случаях всегда становится как-то неловко.

— Мне вот что хотелось узнать, — проговорил он, в то время как его рука по-прежнему покоилась на том же интимном месте.

Я развернулась к нему лицом, и его рука повисла в воздухе.

— Да?

— Лила — она когда-нибудь говорила обо мне?

— Да, говорила.

У него расслабились плечи, на лице заиграла слабая полуулыбка.

На этом мы и расстались. Я не стала уточнять, что упомянула она его лишь раз, и то мимоходом, как блестящего профессора, с которым ей хотелось бы поработать. Мак-Коннел, дружба с Кэрроллом и вечера в его доме — все это было тайной, которой Лила со мной не поделилась.

По длинному коридору летело эхо моих шагов. Я поравнялась с дверью, на которой висела небольшая табличка — «Стэнфордский математический журнал». Из-под двери выбивалась узкая полоска света. Не в этой ли комнате Стрэчмен застиг Лилу и Мак-Коннела много лет назад?

С ключами в руке я торопливо подошла к машине, которую в нарушение всех правил оставила прямо перед факультетом. Кто-то успел подсунуть под «дворник» белый конверт. Что там у нас? Штрафной талон за парковку в неположенном месте. Контролеры явно не дремлют.