Другой класс - Джоанн Харрис

– Верно, – сказал он.

Глория Уинтер – ну да, это, конечно же, именно она. Ее-то я довольно хорошо помню. Тогда в школе уборкой занимались исключительно женщины, и мы, преподаватели, обращались к ним запросто, по имени – но отнюдь не из чувства превосходства, а потому, что благодаря этому возникала иллюзия добрых приятельских отношений с ними.

Я уже говорил, что события прошлого сохранились в моей памяти куда лучше событий недавних; вот, например, я только что сунул руку в карман, рассчитывая вытащить оттуда пакетик с леденцами и совсем позабыв о том, что сам же положил этот пакетик в ящик учительского стола. Да, память, несомненно, начинает мне изменять, однако лицо Глории Уинтер мгновенно предстало предо мной с удивительной четкостью. Глория в свое время была женщиной весьма привлекательной, хотя и с несколько резковатыми, на мой вкус, чертами лица; у нее были черные, как вороново крыло, волосы и удивительно красивые глаза – про себя я всегда называл их «испанскими». Вспомнив Глорию с ее испанскими глазами, я вспомнил и ее сынишку, серьезного мальчика лет семи-восьми, который обычно тихонько сидел на лестнице и смотрел, как его мать ходит взад-вперед с машинкой для полировки паркета по нашему Среднему коридору.

А Уинтер посматривал на меня довольно весело, как мне показалось; возможно, вспоминал того Стрейтли, каким был я в дни моего «былого величия».

– Как поживает Глория? – спросил я.

– О, мама давно умерла.

– Простите. Мне, право, очень жаль…

Уинтер молча пожал плечами, вытряхнул мусор из корзины в большой черный мешок и лишь после этого сказал:

– Никогда ведь не думаешь о том, что такое может случиться. Кажется, что твои родители будут жить вечно.

Я кивнул. Он был прав, разумеется. Я получил тот же урок, когда был в его возрасте. И я вдруг вспомнил своих родителей – как они сидели рядышком в доме престарелых «Медоубэнк», точно самая старая пара на свете из популярной сказочной пантомимы «Дети в лесу»^[88].

– По-моему, от некоторых людей прямо-таки исходит ощущение бессмертия, – сказал я.

Уинтера, казалось, несколько удивили мои слова, но он согласно кивнул.

– Да, это точно. Это вы правильно сказали.

Какой необычный молодой человек, подумал я и отошел, чтобы больше не отвлекать его от работы. Он совершенно не похож на простого уборщика, хотя, конечно, еще нужно убедиться, что он еще и чистоту умеет наводить не хуже нашей старушки Мэри. С другой стороны, сын Глории здесь отнюдь не чужой. Ему хорошо знакомы эти старые стены и коридоры. В отличие от Джонни Харрингтона, кстати сказать, который уже сейчас считает себя одним из Старых Центурионов, хотя ему было всего четырнадцать, когда он, проучившись в «Сент-Освальдз» менее года, навсегда нашу школу покинул.

Домой я снова пошел пешком через парк. Мне нравится, что такие прогулки всегда отлично прочищают мозги. Осенний ветер уже успел сбить с ветвей созревшие конские каштаны, и на земле валялись их лопнувшие скорлупки, из которых, если поддать ногой листву, выкатывались толстенькие коричневые плоды. Я не смог удержаться – подобрал один каштан и сунул в карман пальто. Пусть лежит там подобно некоему талисману, пока не поблекнут его блестящие бока.

И в голову мне снова полезли мысли о Харрингтоне. Интересно, а он снисходил когда-нибудь до того, чтобы подобрать с земли горсть каштанов? Да и вообще, играл ли хоть раз кто-нибудь из этой троицы в «Чей каштан крепче?» – уж больно чистенькими и безупречно добродетельными они всегда выглядели. Во всяком случае, на мой взгляд. Впоследствии мне, правда, пришлось в этом усомниться, хотя и не юный Харрингтон был, разумеется, главной причиной той печальной истории. Но в тех событиях он тоже участвовал. Именно с него-то все и началось. И сейчас тоже именно он выпустил на волю призраки прошлого – точно дитя, завладевшее волшебной лампой, из которой вместо света исходит тьма…