Серп языческой богини - Екатерина Лесина

Скорее всего. Мать знает, где ее дети. И дети рано или поздно узнают, кто их мать. Воссоединение семьи, вот только счастливое ли?

Саломея сомневалась. Она все-таки содрала повязки и лизнула жирную темную кожу. Мазь была горькой и воняла. Зато руки почти зажили. Пальцы сгибаются и разгибаются. Кожу тянет, но и это пройдет.

Все пройдет.

Заскрипела лестница, и на кухню заглянул Толик.

– Не спишь? – спросил он глухо и сам себе ответил: – Я тоже не сплю.

– Мне жаль твою камеру.

– Мне тоже. Выпить хочешь? – Толик протянул плоскую армейскую флягу. – Спирт.

И Саломея поняла, что он пьян.

– Спасибо, нет.

– Ну сама смотри, – приложившись к фляге, Толик сделал глоток, фыркнул и занюхал собственным рукавом. Он стоял, перегораживая выход, опираясь плечом на дверной косяк, и разглядывал Саломею. По выражению лица его сложно было понять, о чем Толик думает и думает ли вообще.

– Ты с ним спишь? – Он качнулся, но устоял на ногах. – В смысле, трахаешься?

– Не твое дело.

– Значит, нет. Или да. А по фигу… Зойка отобьет. Тварь она… бабы вообще твари, а эта – особенно. Пробы ставить негде. Подружки… знаю я эту дружбу. Змея и черепаха.

– Ты бы присел.

– А то… в ногах правды нет. – Толик перевалился через порог и упал на табурет. Вытянув ноги, он похлопал по колену. – Давай ко мне. Вдвоем теплее. Тут холодно… ненавижу холод. Раньше думал, что жару. Ан нет, холод – поганей. Или все-таки жара? Точно пить не станешь?

– Почему она тварь? – Его взгляд ускользал, как будто Толик знал, что не следует смотреть в глаза Саломее.

– Зойка? Потому что тварь. Врет. Викуше врала. Мне. Тебе вот. Дружку твоему. Люди врут… а камеры – нет. За это их убивают.

Он вдруг расплакался, по-детски шумно, со всхлипыванием и крупными слезами, что катились по небритым щекам.

Саломея ждала. Возвращения Далматова. Зои? Совместная прогулка под луной? При минус тридцати? Сомнительная романтика.

– Говорила, поедем… материал тебе… материальчик… заметят… и Родька поможет. Подставила. Как я теперь? И еще должен… я и вправду ее в рассрочку купил. Теперь вот должен. А камеры нету. – Он размазывал слезы ладонями и громко, тяжко вздыхал. – Из-за нее все…

– Компенсацию потребуй, – пробормотала Саломея. Пьяные слезы ее раздражали, но ситуацией следовало пользоваться. – Расскажи про нее. Только правду. Тебе ведь хочется рассказать правду?

Толик кивнул.

– И мы вместе придумаем, как ей отомстить. Хорошо?

– Да.

– Только сначала расскажи…

…Она появилась в офисе. Конский хвостик. Белый сарафан на оранжевых бретельках. И рыжая сумочка с веселыми ромашками. Она села в кожаное кресло, и подол сарафана неприлично задрался. Нога легла на ногу – точеные щиколотки, изящная линия голени, аккуратные коленки.

Любуйтесь, мальчики.

Это читалось в улыбке, в томном прищуре очей, в полувзмахе ресниц.

И мальчики любовались. Кое-кто подумывал даже подкатить к залетной птичке с интересным предложением. Толик же, в отличие от прочих, понимал, что птичка эта – иного полета. Птичка ждала час, а затем, сообразив, что не дождется, поманила Толика.

– Вот, – она вытащила из сумочки конверт, тоже рыжий и с ромашками, – передайте, пожалуйста, Родиону. Только внутрь не заглядывайте. Вам же хуже будет.

Толик как-то сразу и поверил.

– Там оказались фотки. Викуша и этот… ну который тот, – он ткнул в окно. – Который без головы. Ну или голова. Осталась голова. А там все и сразу. Понимаешь?

– Понимаю.

– Сдала, маленькая тварь. Но я в конверт не заглядывал, ты не подумай… она не только Родьке его отнесла.

Таська курила на крыльце. В офисе она появлялась редко, исключительно по собственным нехитрым делам, про которые Толик знал лишь то, что шефа они раздражают.

– Привет, – сказала Таська, бросая окурок в бетонную пепельницу. – Прикурить не найдется?

– Ты же только что курила.

– А тебе жалко, да? – Она сплюнула и, смяв пустую пачку, швырнула ее на клумбу. – Видишь, закончились.

Толик протянул ей сигарету и зажигалку.

– Родька на месте?

– Нет.

– Скоро будет?

– Не отчитывался.

– Ну да… не отчитывается. Никто ни перед кем не отчитывается. – Таська щелкала зажигалкой, но колесико крутилось впустую. – Проклятье! Дай нормальную!

– Что-то случилось?

Толик помог прикурить, и Таська замолчала. Она втягивала дым, выдыхая его почти сразу, и дышала тяжело, а на лбу проступил крупный пот. Он катился по шее, на широкие Таськины плечи, пропитывая блузку. Под мышками уже расползлись темные круги.

И запах исходил резкий, животный. Его не заглушали ни табачный дым, ни Таськины духи.

– Случилось… такое вот случилось, что и не знаешь, как быть, – сказала она неестественно спокойным тоном. – Казнить нельзя помиловать. Знаешь такое выражение? И вот я теперь… хоть казнить. Хоть миловать. Но и так, и так дерьмо выходит.

Окурок она выронила и, сгорбившись, закрыло лицо руками. Сумочка Таськина, висевшая на длинном витом шнуре, соскользнула с плеча, упала на крыльцо. Звонко клацнули колечки о бетон. Полетели по ступенькам помада, тушь. Выскочил кошелек. И розовый конверт, разорванный пополам. Рассыпались фотографии.

Толик кинулся поднимать. Он сгребал не глядя – и монеты, и помаду, и кошелек с фотографиями – и пихал в сумочку.

– А потом вдруг сообразил, чего на фотках. Вика. И какой-то пацан. Вика и пацан… – Толик всхлипнул и потер щетину. – Это ж фигня какая-то была! Вика, она ведь любила Родиона. Все видели. Все знали. А он любил ее. И тут это. Я сразу сообразил, откуда фотки. А Таська кинулась вырывать. Еще наорала на меня, что не в свое дело лезу. А потом сунула их в урну и подожгла. Сказала, что так оно по совести… и что не ее дело – в семью лезть. И не мое, значит, тоже.

– Ты ей говорил про Зою?

Толик мотнул головой:

– Не-а. И так расстроенная была. Чего уж… а Зойка – тварь. Она думала, что Родион с Викой разведется. И свободен станет. Значит, она его и приберет. Только не подрассчитала, тварь. Не развелся он, и… и вообще ничего не было. Как будто ничего.

Любовник, который был не нужен Викуше. Ненадежная подруга. Фотографии. И Родион, который предпочел закрыть глаза на измену.

– Зоя потом еще приходила. Дважды или трижды. И Родион ее принимал. Разговаривали о чем-то, а о чем – понятия не имею. А я камеру купил… и снимал… ее тоже снимал. Ей понравилось. Она вдруг появилась, типа, есть материал. И Родион поможет. А камеру убили! Мою камеру – убили! За что?