Убийство в теологическом колледже - Филлис Дороти Джеймс

Отец Мартин, пошатываясь, прошел вперед и упал на колени рядом с головой архидьякона. Он пытался помолиться, но не мог вспомнить ни слова. Внезапно он захотел увидеть людей, услышать человеческие шаги и голоса, ощутить поддержку друзей.

Почти ничего не соображая, он, шатаясь, прошел в западную часть церкви и резко дернул шнур колокола. Один раз. Колокол пропел сладко, как всегда, но священнику этот звук показался настойчивым и ужасным.

Потом он прошел к южной двери и трясущимися руками умудрился отодвинуть тяжеленные железные засовы. Ворвался ветер, принеся с собой порцию сорванных листьев. Священник оставил дверь приоткрытой и уже более уверенно вернулся назад к телу. Необходимо было кое-что сказать, и он нашел в себе силы произнести нужные слова.

Отец Мартин стоял на коленях – края его плаща пропитались кровью, – когда послышались шаги, а затем и женский голос. Рядом с ним на колени опустилась Эмма и взяла его за плечи. Он почувствовал мягкое прикосновение волос на своей щеке и почувствовал сладкий, едва ощутимый аромат кожи, который отогнал от него металлический запах крови. Священник чувствовал, что она дрожит, но голос девушки оставался спокойным.

– Пойдемте, отец, – сказала она. – Пойдемте. Все хорошо.

Но это было не так. Уже не будет все хорошо. Он попытался взглянуть на нее, но не смог поднять голову. Он смог лишь пошевелить губами.

– Боже мой, что мы наделали, – прошептал он. – Что мы наделали?

И почувствовал, как в страхе сжались ее руки. За спиной заскрипела, отворяясь, огромная южная дверь.

3

Дэлглиш обычно легко засыпал даже в незнакомом месте. Годы работы детективом приучили тело к неудобным диванам. И если поблизости имелась прикроватная лампа или фонарик, чтобы немного почитать перед сном – необходимая процедура, – его мозг обычно выбрасывал из головы произошедшие события так же легко, как отключал уставшие конечности. Но сегодня все пошло не так. Хотя комната располагала ко сну: кровать не мягкая, но удобная, лампа на нужной для чтения высоте, хорошее постельное белье. Он взялся за экземпляр «Беовульфа» в переводе Шеймаса Хини и упорно старался прочитать первые пять страниц, словно это был какой-то укоренившийся ритуал, а не долгожданное удовольствие. Вскоре поэтические строки его увлекли, и он зачитался аж до одиннадцати, потом выключил лампу и устроился спать.

Сон все не шел. От него явно ускользнул тот приятный момент, когда голова освобождается от груза сознания и бесстрашно погружается в каждодневную маленькую смерть. Наверное, ему мешал заснуть неистовствующий ветер.

Обычно ему нравилось лежать в кровати и засыпать под звуки грозы, но эта гроза не располагала ко сну. Ветер смолкал, наступал короткий период абсолютной тишины, а затем следовал тихий стон, перерастающий в завывания, словно голосил хор чокнутых демонов. Во время таких пиков он слышал, как трещит большой каштан, и неожиданно представил себе, как ломаются сучья, как заваливается сучковатый ствол, сначала вроде неохотно, а затем ужасным рывком, вламываясь верхними ветками в окно спальни. И – неизменным аккомпанементом пульсирующему грохоту ветра – он слышал, как бьется о берег море. Казалось, ничто живое не сможет выдержать столь яростную атаку воды и ветра.

В один из моментов затишья он включил лампу, взглянул на часы и удивился: было уже пять тридцать пять утра. Получается, он проспал – или по крайней мере продремал – больше шести часов.

Дэлглиш уже подумал, что гроза растеряла свою силу, как снова раздался гул, мгновенно выросший в ужасающий рев. В последовавшей за ним тишине ухо уловило другой звук, настолько знакомый с детства, что он тотчас узнал его: звон церковного колокола. Это был одинокий звон, чистый и мелодичный. На секунду ему показалось, что звук был лишь остатком какого-то полузабытого сна. Но затем коммандер окончательно проснулся и понял, что именно услышал. Напряг слух, но звон больше не повторился.

Дэлглиш действовал без промедления. У него давно выработалась привычка не ложиться спать, пока он аккуратно не разложит под рукой все вещи, которые могут потребоваться в случае необходимости. Он надел халат, тапочкам предпочел туфли и взял со стола фонарик, тяжелый как оружие.

Он покинул жилище в темноте и, ведомый лишь светом фонаря, тихо закрыл за собой переднюю дверь и вступил в водоворот поднятых ветром листьев, которые носились вокруг его головы подобно стае безумных птах. Ряд слабых настенных светильников вдоль северной и южной галерей лишь обрисовывал контуры стройных колонн, отбрасывая на булыжники мрачный свет. Основное здание было в темноте, свет горел только в соседнем окне номера «Амвросий», где, как он знал, спала Эмма.

Пробегая мимо, он не стал останавливаться, чтобы позвать ее, а потом почувствовал, как сердце сдавил страх. Из-под огромной южной двери в церковь пробивалась еле заметная полоска света, а значит, она была приоткрыта. Он распахнул ее – дуб застонал на петлях, – а потом затворил за собой.

На пару секунд, не больше, он застыл, прикованный к месту открывшейся его взгляду неожиданной сценой. Ничто не заслоняло от него «Страшный суд», и он увидел картину в обрамлении двух каменных столбов, настолько ярко освещенной, что даже блеклые цвета засияли невообразимой сочностью, словно обновили краски. Но шок от того, как изуродовали этот шедевр, не шел ни в какое сравнение с ужасом развернувшейся перед ним чудовищной сцены. Распластавшись ничком, словно в экстазе поклонения, перед картиной лежал архидьякон. Возле его головы с двух сторон церемонно стояли два тяжелых медных подсвечника, а лужа крови казалась более красной, чем бывает человеческая кровь. Даже две фигуры рядом выглядели ненастоящими: седовласый священник в черном распахнутом плаще, преклонив колени, практически обнимал тело, а рядом склонилась девушка, положив руку ему на плечо. На какой-то момент ему почудилось, что вокруг ее головы пляшут черные дьяволы, выпрыгнувшие из картины.

Эмма повернула голову на звук открывшейся двери, мгновенно вскочила и ринулась к нему навстречу.

– Слава богу, вы пришли.

Девушка буквально вцепилась в него. Обняв ее в ответ, он почувствовал, как она дрожит, и понял, что своим неосознанным порывом она пыталась выразить облегчение.

– Отец Мартин, – отпрянув, произнесла она. – Не могу заставить его подняться.

Ладонь левой руки отца Мартина, которой он обвил тело Крэмптона, утопала в луже крови. Дэлглиш положил фонарик, опустил руку на плечо священника и мягко произнес:

– Отец, это Адам. Пойдемте отсюда. Я здесь. Все хорошо.

Разумеется, это было не так. Утешающие слова резали слух фальшью.

Отец Мартин не шелохнулся, и его плечо, на котором лежала рука Дэлглиша, осталось неподвижным, словно скованное трупным окоченением.

– Давайте, отец, – вновь проговорил Дэлглиш, уже более настойчиво. – Сейчас нужно уйти. Вы уже ничем не поможете.

На этот раз, словно до него наконец дошло все сказанное, отец Мартин позволил, чтобы ему помогли подняться на ноги. С каким-то детским изумлением он посмотрел на свою окровавленную руку, потом обтер ее о плащ. А вот это, отметил Дэлглиш, затруднит исследование следов крови. Сочувствие к спутникам заглушали более неотложные заботы: нужно было как можно дольше сохранить место преступления нетронутым и позаботиться, чтобы способ убийства остался тайной. Если южную дверь, как обычно, закрывали на засов, убийца, должно быть, проник через ризницу и через северную дверь.