Голова путешественника. Минута на убийство - Николас Блейк

– Что же было дальше?

– Я удивился, как только ему хватило наглости сюда явиться, и сказал, что лучше ему поскорее убраться подобру-поздорову, пока я не вздул его так, как его в жизни еще не били. Потом я сказал, что он погубил жизнь моей дочери и что я его немедленно сдам полиции.

– Почему же вы этого не сделали?

– Знаете, мне не понравилось, как он сунул правую руку в карман, когда я это сказал. Я боялся, что у него там пистолет. – Реннел зябко повел плечами.

– Он что, действительно стал вам угрожать?

– Нет. Не то чтобы прямо. Но…

– Но вероятно, он заявил, – вставил Найджел, – что, выдав его полиции, вы своими руками убьете курочку, которая несла вам золотые яички? Ведь Роберт так или иначе потерял бы все состояние.

– Ну в общем, он намекал на что-то в этом роде, – неохотно пробормотал наконец Реннел.

Тут Найджела вдруг осенило, что Освальд специально приходил в старый амбар, чтобы обзавестись свидетелем своего существования на земле. Может быть, он надеялся договориться с Реннелом Торренсом, но главное, конечно, что если бы в Плаш-Мидоу ему стала угрожать серьезная опасность, теперь он мог бы сказать: «Уберите руки! Вы считаете, что перед вами идеальная жертва? Так вот есть человек, который знает, что я был здесь, живой и здоровый, сегодня в четверть первого ночи». Он предпочел рискнуть, что художник его разоблачит – Реннела он, по всей видимости, глубоко презирал, – чтобы избежать гораздо большей опасности, которая была связана – с кем? Кто же этот таинственный Икс, которого так боялся этот жестокий, находящийся в отчаянном положении человек?

– Он объяснил вам, зачем он вообще вернулся в Англию? – продолжал задавать вопросы Блаунт. – Сказал, кто его пригласил?

– Нет, но вид у него был самонадеянный. Я ничего не мог понять, но, по-моему, он был очень уверен в себе.

– Почему вы так считаете?

– Видите ли, когда я велел ему убираться, он сказал: «О’кей. Но теперь мы будем часто встречаться, если все пойдет хорошо. – Потом помолчал и добавил: – Роберт всегда был слюнтяем. Он в отличие от вас мне обрадуется. Кровь-то не водица».

Суперинтендант заставил Реннела еще раз повторить рассказ, пытаясь найти какие-нибудь крупицы информации, которые тот в первый раз мог пропустить или забыть. Но это ничего не дало. Освальд ни слова не сказал Торренсу относительно того, откуда он приехал и почему решил вернуться в Англию. По-видимому, художник вообще тогда мало что соображал, потому что был слишком пьян и напуган; и Освальд, по его словам, оставался в студии всего семь – десять минут, не больше.

Пока Блаунт тщетно выискивал в рассказе Торренса что-нибудь полезное, Найджел опять позволил себе отвлечься и пофантазировать.

Обрамленный французским окном, западный угол Плаш-Мидоу выглядел… Найджелу ничего не приходило на ум, кроме французского слова «тогпе»[3]. Косой секущий дождь, тянущиеся по небу рваные облака, облетающие под порывами ветра листья и лепестки роз – лето уходит, и сад безутешно горюет о нем. Сказочный дом, казавшийся таким ненастоящим, когда он впервые увидел его, сегодня выглядел еще менее реальным; тогда, в июне, его окружало ошеломляющее буйство роз, жаркий экстаз разгара лета, теперь же казалось, что Плаш-Мидоу, испив чашу страданий и ужаса, переживает мучительное похмелье.

Найджел резко одернул себя. Это же смешно. Можно подумать, этот проклятый дом может навязывать человеку свое собственное настроение. Но, честно говоря, он, этот дом, как и поэт, с упоением работавший под его крышей, умел отразить и усилить любое твое настроение, приспособиться к каждому человеку. Этот дом многолик – какую же из своих переменчивых личин он показал Освальду в ту грозовую ночь? Так думал Найджел, и одновременно у него все усиливалось впечатление, что сам Освальд Ситон – безнадежно эфемерная фигура и от рассказа Реннела Торренса материальности ему не прибавилось. Были все основания считать, что на этот раз Реннел не врал; но ведь одной только правды недостаточно – по крайней мере его, Реннела, правды. Размышляя таким образом, Найджел разглядывал обрюзгшее лицо, мешком расплывшееся в кресле тело, и ему казалось, что из этого мешка давным-давно высыпалось все его содержимое.

Какая-то мысль, словно ветерок, игравший увядающими в саду розами, не давала ему покоя. За бесконечной паутиной вопросов и ответов, которую все плели и плели Блаунт и Торренс, нависла некая странная тишина. Она была где-то совсем рядом, как человек, который, затаив дыхание, подслушивает под дверью. Ну конечно, уже некоторое время пылесос молчит. Значит, Мара закончила с уборкой? Иначе наверняка было бы слышно, как она двигается по комнатам наверху. А если она закончила, почему не спускается вниз? Тут всего-то один лестничный пролет. Очевидно, подумал Найджел, она притаилась наверху и слушает, о чем мы здесь беседуем; что ж, большой беды в этом нет.

– Итак, поговорив с вами, он вышел на улицу, – подсказал Торренсу Блаунт. – Вы его провожали?

– Да как вам сказать… Мне не хотелось подходить к нему слишком близко, но когда он вышел, я подошел к окну, закрыл его и стоял еще несколько минут, глядя на улицу.

– Вы видели, куда он двинулся?

– Наверное, пошел к дому. Во всяком случае, я видел его еще раз. Ударила молния, стало очень светло, и я заметил, что он стоит у двери дома, выходящей во двор.

– Вы не видели, кто его впустил?

– Нет. Но я тогда подумал, что он наверняка попал в дом, потому что при следующем ударе молнии я его уже не увидел.

– «Уже не увидел», – чуть слышно повторил констебль, который вел запись допроса.

– Очень хорошо. И что вы сделали потом? – спросил Блаунт; как хороший спортсмен, он старался не потерять темп.

Торренс вытер лоб, устало уронил голову и тут же резко поднял ее, как бывает, когда человека одолевает сон.

– Я запер окна, снова сел в кресло, еще немного выпил. Я чувствовал, что не засну, если лягу сейчас спать. Мне было как-то не по себе, хотелось разобраться в случившемся. По правде говоря, – добавил он как во сне, – через некоторое время я уже начал думать, не привиделось ли мне все это. Я просто не мог привыкнуть к мысли, что Освальд жив.

– А потом?

– Ну, через некоторое время я лег спать, – запинаясь ответил Торренс.

– Как вы в таком случае объясните показания Финни Блэка, что он видел вас возле дома, у французского окна, в… – Блаунт нарочито медленным движением провел пальцем по лежавшей перед ним пачке бумаг, – примерно в два часа?

По-видимому, Торренс очень сильно устал, и у него даже не хватило сил для вспышки праведного гнева, на которые он был таким мастером. Он устало проговорил:

– Я действительно лег спать. Просто перед сном мне захотелось вдохнуть свежего воздуха. Вот и все.

– Вы не погуляли немного?