Окончательная реальность - Вильгельм Зон

До аукциона оставалось несколько часов. Я бродил по Национальной галерее. Как всегда, в просторных залах, наполненных старой живописью, дышалось свободно. Мысли о творчестве обуревали меня. Воодушевленный, я даже снова поверил, что смогу сам, без графини, продолжить исследования и написать вторую, более глубокую книгу. Первую Боббер выпустил в свет еще до Нового года. Сначала я сопротивлялся, пробуя самостоятельно закончить расследование, но тщетно. Боббер злился и требовал печатать, как есть. «Момент сейчас подходящий, – твердил он. – После публикации „Тихого Дона“ интерес огромный. Опоздаем, кто-нибудь другой тему подымет». Я чувствовал, что он прав. Ситуация вокруг романа накалялась. Слишком много вопросов он вызывал. Наконец, я согласился издать текст. Единственное условие – публиковать под псевдонимом. Недолго думая, выбрал «Д», что означает «Двое»: в конце концов, я все-таки участвовал в работе и чем мог помогал графине.

Книга вышла в издательстве Боббера. Она произвела эффект разорвавшейся бомбы! Готенбург захлестнула полемика. Определенный интерес, конечно, благодаря поддержке Солженицына, возник и на Востоке. Даже на Западе, несмотря на стальную хватку цензоров Каминского, проскочило несколько отзывов. Я прямо носом чуял, как коллеги-литературоведы готовы накинуться на мою тему. Свирепые плагиаторы, не знающие пощады! Я твердо решил продолжать исследования, защищая свой приоритет, но дело не шло. Пробовал и так, и сяк – не получалось. Единственной надеждой оставался архив Фегеляйна.

Накануне я побывал в офисе «Сотбис». Впечатляюще! Высокий, одиноко стоящий особняк – словно утес, поднимающийся из морских волн. Внутри весь отделан листовой медью. Богато…

Меня принял мистер Эол. Я стал просить провести со мной сделку до торгов. Веселый и безмятежный, он с удовольствием выслушал меня, но отказался.

– Единственное, что могу сделать для вас, это объединить десять рукописей в один лот. Мы ведь планировали продавать их по отдельности…

Я миновал золотистые залы Раннего Возрождения и оказался в маленьком пространстве, заполненном шедеврами северных мастеров. «Чета Арнольфини» Ван Эйка. Совершенная композиция – мужчина и женщина, взявшиеся за руки. Облик мужчины вызывал во мне какие-то давние воспоминания, кого-то напоминал. Я напряг память. 67-й год, семиотический конгресс. Знакомство с Умберто, дух свободы, веселый треп в богатых восточных пивняках. Зиновьев, Юлик, англичанка, какие-то тбилисские воротилы, молодой русский патриот Володя… Да, да, да! – именно на него и был похож мужчина с картины. Но как похож! Спасибо тебе, дорогой Володя Арнольфини, за нечаянное воспоминание об ушедшей юности, о благословенных шестидесятых, о любви, о Лии, о гниде Иванове, продавшем нам с Бондаренко путевку в Восточную Москву, – за все тебе спасибо.

Слезы уже почти струились из глаз, когда меня окликнул Ипполит, черт его подери. Он знал, что я собираюсь в Лондон по писательским делам. Ужасно обрадовался и сообщил, что в те же дни будет в британской столице в составе партийной делегации. Карьера, судя по всему, шла у него в гору. «Пивка выпьем вместе, по музеям походим», – радовался он. Отвертеться я не смог. Узнав про аукцион, он пристал как банный лист: пойду, мол, с тобой, и точка. Надо было удавить его еще тогда, в шестидесятые…

* * *

Аукционный торг открывался в пять часов. Мы заняли места в четвертом ряду справа. Ипполит был очень возбужден. Ему казалось, что аукцион – исключительно увлекательное приключение. Я просмотрел список лотов – тетради на месте, под 43-м номером.