Глубина - Ян Валетов

– Да не до чего здесь докапываться, – протянул Пименов с ленцой. – Оставайся с нами, отдохнешь, поныряешь!

– И не сомневайся, – Кущ подмигнул, отчего сразу превратился из плантатора во флибустьера, что было гораздо ближе к внутренней сути, чем прежний «белоснежный» образ. – Останусь. Но сейчас от меня последует следующее предложение. И для вас оно покажется еще менее выгодным, чем предыдущее! Не люблю я жадных!

Это прозвучало так неожиданно и так смешно, особенно для того, кто хоть немного знал автора этих слов, что Губатый не выдержал и рассмеялся, совершенно искренне, громко. Правда, смеялся он в совершенном одиночестве. Ельцов играл желваками, глядя на Куща с плохо скрываемой злостью. Изотова лишь улыбнулась, и то, скорее уж с грустью, чем весело.

– Что смешного я сказал? – процедил Кущенко угрожающе. – Я, наверное, что-то не понял! Или ты, Губатый, что-то не понял…

– Не поверишь, – сказал Пименов, все еще улыбаясь, но очень неуютной улыбкой. – Такое совпадение… И я тоже не люблю жадных! Просто страсть как не люблю! И еще одно, Вова – не называй меня Губатым, если не трудно. Не нравится мне эта кличка…

Они уперлись друг в друга взглядами, словно два боксера перед боем, старающиеся запугать противника, грозно раздувая ноздри.

– Брек, мальчики! – вмешалась Изотова, спокойно оценив обстановку. – Давайте без петушиных боев!

Она принялась рассматривать фотографии.

Пименов и Кущенко глядели друг на друга через стол с раздражением. Девицы притихли окончательно и пощипывали зелень с тарелок, стараясь оставаться незаметными. А Ельцов, похоже, наоборот, развеселился и «хмыкнув» а-ля Сухов в «Белом солнце пустыни», залихватски налил себе еще рюмку водки и одним махом опрокинул ее в рот. Ситуация казалась ему забавной, и он явно не стал бы переживать, если бы Кущ и Губатый вцепились друг другу в горло с любым, вплоть до смертельного, исходом.

– Здорово, – резюмировала Ленка и выбрав из пачки несколько фотографий, спросила. – Вот эти подаришь?

– О чем речь! – оскалился Кущенко, вспомнив об образе из которого с такой эмоциональностью выпал. – Бери хоть все…

– Ну, все мне ни к чему… А вот там где я получилась…

На отобранных снимках Изотова действительно получилась неплохо. Если бы не крупное зерно и сугубо утилитарное назначение карточек, то фото вполне могли быть и художественными.

На одном Изотова стояла в три четверти, поставив одну ногу на надувной баллон «Адвенчера» и протягивала руку Пименову, все еще находящемуся в воде. На мокрых волосах играли солнечные блики. Зад, обтянутый неопреном, выглядел просто здорово. И, вообще, вся картинка напоминала плакат к какому-нибудь голливудскому фильму о дайверах.

На втором фото неизвестный фотоохотник снял Ленку в фас, когда она тащила баллоны на перезарядку. Момент был схвачен профессионально, чувствовалось и напряжение мышц, и усталость. И даже в прохладном воздухе кают-компании «Ласточки» ощущался влажный жар полуденного солнца, исходивший от фотографии.

На третьем – Изотова курила, стоя на корме «Тайны», с зачесанными за уши, мокрыми волосами и тяжелым остановившимся взглядом, обращенным, казалось, чуть мимо объектива.

– С обрыва снимал? – спросила Ленка.

Кущенко кивнул.

– Эстет он, как я погляжу.

– Или скучал сильно, – вставил свои пять копеек Ельцов.

– Или скучал, – согласилась Изотова. – Но получилось все равно классно!

Пименов мысленно с ней согласился и подумал о том, что Кущ явно нанял для своих шпионских действий кого-то из городских фотографов-профи, благо таких было немало и, скорее всего, сочинил какую-нибудь историю – например, о неверности и страстной любви. Хотя при его положении мог и ничего не сочинять. За хорошие деньги вопросы бы не задавали. А объективчик для работы на расстоянии до километра стоил не одну штуку баксов, такими для «National Geographic» снимают животных в среде обитания, значит заинтересовался «Тайной» Кущенко крепко, и денег на сбор информации не пожалел.

Пименов посмотрел на Ленку, та едва заметно кивнула головой, обменялся взглядами с Ельцовым и сказал, глядя на Кущенко, взвинченного неожиданным сопротивлением своих жертв.:

– Ну, чего ты комедию ломаешь? Может тебе наши поиски и не интересны будут? А ты в бочку лезешь! Ты что, думаешь мы без тебя миллионы делить собираемся?

Владимир Анатольевич развел в сторону руки, изображая растерянность.

– Так я откуда знаю, что и как вы собрались делить? Да и какая разница? Есть у меня предчувствие, что делить будет что…

– Ну, как тебе сказать, – произнес Губатый, отпивая из бокала минеральную воду. – Если честно, то мы и сами не знаем, что и как будем делить…

И это, как ни странно, была правда.

Пименов давно уяснил, что правда многолика и зачастую выглядит, как отъявленная ложь. Впрочем, и ложь прекрасно маскировалась правдой, а искусство переговоров всегда и во все времена состояло в умении нужным образом смешать ингредиенты, придав достоверности рассказу, который к истинным событиям имел относительное отношение.

Коктейль изо лжи с некоторой толикой правды, приготовленный Губатым для Кущенко, хоть и был импровизацией, но задался на славу. Так изощренно врать Пименова научило длительное общение с проверяющими и силовыми органами, и стоило ему настроиться и представить себе, что на месте Владимира Анатольевича сидит какой-нибудь налоговый полицейский, как рассказ полился из его уст, словно народная песня во время пьянки. Даже «оруженосцы» и те открыли рты, слушая историю о золотых монетах – остатках финансов экспедиции, лежащих на дне, в капитанском сейфе.

Когда Леха закончил, Кущ задумчиво пожевал губами, меланхолично опрокинул вовнутрь стоящую перед ним рюмку водки, и спросил:

– А сколько ж там этого золота? Ну, хоть приблизительно?

Пименов пожал плечами, а ответил за него Ельцов:

– Можно только предполагать, сколько осталось. Но то, что деньги были – это точно. Может быть тридцать тысяч золотом, может сорок…

«А может и восемьсот двадцать три рубля сорок четыре копейки, как написано в последнем письме капитана «Ноты» в Адмиралтейство, а написано оно еще в августе 17-го года», – подумал про себя Губатый, наблюдая, как от названых Олегом цифр у Куща нехорошим красным светом начинают светиться глаза.

В голове славного защитника Отечества работал калькулятор: сорок тысяч золотыми десятками, четыре тысячи монет из чистого золота, каждая весом чуть меньше 9 грамм – это больше тридцати килограммов. Тридцать килограммов. Это ж… Это ж…

И монеты эти лежали совсем рядом, на дне. Для их получения не надо ничего – только нагнуться и поднять. Или нырнуть и поднять. Да какая разница?! Все равно нырять Владимир Анатольевич не собирался. И делиться, как предполагал Пименов, Кущенко тоже считал совершенно лишним.