Чисто семейное убийство - Елена Юрская

Звезда, заехавшая в город, была средней величины. Но пропитанная столичными амбициями, она, то есть он, досадливо морщил нос и непрестанно спрашивал устроителей, как вообще можно жить в такой провинции, где ложатся спать в полночь и преимущественно со своими женами. Звезде хотелось праздника, специально для него он надел туфли на больших каблуках, узенькие короткие брючки и даже уложил волосики, прокрашенные неровными белыми прядями. Зажравшаяся журналистская братия, которой из напитков выделили всего лишь кока-колу, сочла облик звезды гомосексуальным вызовом и праздничного настроения не разделила. Публику надо было научить жить. Когда от какого-то заштатного радио прозвучал вопрос о допингах, московский гость радостно начал свою арию.

— Да, я принимаю алкоголь, — манерно заявил он и оглядел народ победоносным взглядом скрипача, выступающего в фойе кинотеатра.

— Десертными ложками, — буркнула Надя, подсчитывая пустые бутылки.

— Что? — дернулась звезда. — Ах, о наркотиках я не буду, чтобы не рекламировать, но сексом занимаюсь, экспериментирую. На высоте, доложу я вам, я всегда не высоте.

— Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! — довольно громко сказала Крылова и мрачно оглядела щуплого исполнителя народных шлягеров.

Владимир Игнатьевич съежился и подумал, что таких оплошностей он в своем интервью просто не позволит. Отрежет четко и ясно: «Я женат и этим горжусь». Следующий вопрос шеф-редактор пропустил, услышал только гордое заявление:

— Мне всегда стыдно. Каждый день мне стыдно. Такой уж я человек. Тонкий… Кстати, тонкий в полном смысле слова. Я раздельно питаюсь. Грибы отдельно от картошки. У меня был друг, он весил сто килограммов при росте метр семьдесят. Так вот он стал раздельно питаться и похудел обалденно. Просто обалденно. Сейчас у него сорок шестой размер.

— Ноги, — тихо изрекла Надя, но все услышали.

Звезда, остро реагируя на неуважение к собственной персоне, дернула плечиком и нахмурила бровки.

— Вы что-то хотели спросить, девушка? — Певец зло смотрел на Надю, не зная еще, что спичками баловаться вредно, тем более зажигать их в наполненном природным газом помещении. — Вы преследуете меня уже полчаса… Я, разумеется, вызываю острый интерес у женщин, но нельзя же так. Девушка, что же вы молчите?

— Думаю, — виновато сказала Надя.

— Вот и правильно делаете, иногда надо думать. Я, например, люблю учиться только на собственных ошибках, только на них, это затруднительно, но зато какой результат. То, что я здесь сижу…

— …Ошибка природы. Вас напрасно признали эмбрионом с правом на жизнь. Извините. — Надя улыбнулась и как ни в чем не бывало спросила: — Какое последнее преступление вы совершили, как вам удается обманывать налоговую инспекцию и не мучают ли вас по ночам кошмары?

Владимир Игнатьевич вспотел и занервничал. Он посочувствовал звезде, хотя по-прежнему истово желал разделить эту нелегкую ношу со всеми известными людьми в стране. Но налоговая инспекция, преступления, обманы — все это задевало потаенные струны его благородной души. Воспитанный на лучших традициях классической русской литературы, он мог сказать о себе, что взращен Островскими — кстати, совсем недавно ему наконец удалось выяснить, что они не отец и сын. Павел Корчагин всегда освещал ему путь, а «Доходное место» и «На всякого мудреца довольно простоты» указывали ему где, с кем, почем и сколько.

В своей новой нынешней жизни Вова Супчик научился многим полезным вещам. Не будучи от природы особо добродушным, он и ныне оставался истинным большевиком в вопросах революционной целесообразности. Газета, кресло шефа и стремление заработать научили его спокойно рассматривать фотографии кровавых разборок, бытовых убийств, суицидов. Сердце не сжималось от боли, особенно если отпечатки были четкими, фактурными и подходили к заголовку на первой полосе. Девиз «хочешь жить — умей вертеться» разросся в понимании Владимира Игнатьевича вширь и вглубь. В конечном итоге все решает вопрос преимуществ. Можно недоплачивать сотрудникам, но они все равно не уйдут в безработицу, можно беззастенчиво продавать задорого то, что обошлось дешево, можно разорить конкурента, если он не желает по-хорошему. Так почему нельзя убивать? Владимир Игнатьевич был тверд, но не узколоб, беспринципен, но консервативен, жадность недостатком не считал, а потому часто и в свою пользу путал ее с бережливостью. У него было несколько слабых мест и увлечений. Последние становились предметом шуток всего типографско-редакторского цеха, о первых он старался не распространяться.

Все вернулось туда, откуда началось. Перестирав груды чужого грязного белья, сделав это фактически своей профессией, он, при всех связях, возможностях и режиме строжайшей экономии, до сих пор не мог найти прачечную, где бы конфиденциально постирали его собственное.

Они с Федором были ровесниками. Хуже того, они были родственниками, а по решению гордящихся семейными узами родителей еще и одноклассниками. Они входили в жизнь рука об руку, и Вова, сколько себя помнил, глухо сжимал челюсти, чтобы не вцепиться зубами Федору в шею. Заботливые мамы хотели, чтобы они дружили, для сближения мальчиков был установлен чисто женский путь: бутерброды, которые должны были воздействовать на возникновение братских чувств через единственно доступный детскому пониманию путь, то бишь через желудок. По понедельникам, средам и пятницам котлетки, колбаску и томатный сок заворачивала мама Володи, по вторникам, четвергам и субботам — мама Федора.

В восьмом классе Федор произвел дома революцию и стал носить деньгами. Теперь по четным дням ребята голодали: Федор занимал деньги одноклассникам под проценты, правда, на проценты он покупал своим подружкам цветы и мороженое и Вове иногда тоже. В третьей четверти Федора поймали на денежных махинациях и потребовали ответа на комсомольском бюро. Володя, ответственный за спортивный сектор, отмалчивался, он не хотел выдержать испытание калеными семейными чувствами на домашнем совете. Федор заявил:

— Мы собирались купить туристическое снаряжение. Для всего класса. Скажи, Вов?..

Кривенцова немного пожурили, но и в школе и в комсомоле оставили. Через неделю он принес в класс новенькие, тогда очень дефицитные палатки и предложил идти в поход. Инициатива прогремела до самого райкома, Володю избрали комсоргом школы, Федор стал любимцем народа. Он продолжал работать ростовщиком, но теперь значительно увеличил процент, потому что загадочно грезил о новой благородной цели. В девятом классе родственник Владимира Игнатьевича перешел на фарцовку — он распространял по школе украшения в виде лезвий, пластмассовые заколки-автоматики, порнографические карты и даже джинсы. Поговаривали, что одни у него даже купила директриса. Федя получил дипломатическую неприкосновенность и однажды спас Володю от большого позора и крупных служебных неприятностей.

Дело было перед самым выпускным вечером. Володя, солидный комсомольский мальчик с жирными волосами, перхотью и подростковыми прыщами, вызывал у окружающих только приступы активного доверия. Родительский комитет поручил ему собрать деньги для торжественных проводов десятиклассников во взрослую жизнь. Сумма оказалась солидной — по пятнадцать рублей с семьи. Таких денег Вова Супчик в руках еще не держал. Хотя нет — комсомольские взносы… Идея-то пришла при виде этих вот взносов, которые бездарно оседали в недрах советской банковской системы. С одной стороны, Володя горел молодежным инициативным огнем — он хотел сделать что-то такое, что запомнилось бы больше, чем Федькины палатки, с другой стороны, он считал застолье архаичным, безыдейным и бездуховным мероприятием. Только стеснялся говорить об этом вслух.