Мутабор - Ильдар Абузяров

Пройдя узкими рядами, Омар вышел к подземному кафетерию, возле которого ремесленники дрожащими от усталости руками подносили к почерневшим от пыли губам стаканы кофе и чая. Кто-то заказывал кальян – но не с фруктовым табаком, а с балканской шишей, запах которой одурманил Омара, как только он спустился в эти катакомбы. Потолок в кофейне был такой же крепкий и черный, как и кофе.

Как вскоре догадался Омар, столпотворение под низкими сводами было в честь праздника обрезания. Одному мальчишке исполнилось семь лет, и со следующего дня ему предстояло взять в руки молоток и приступить к чеканке.

«Какая судьба ждет этого паренька? – содрогнулся Омар. – Всю жизнь провести в этом подземелье в надежде обрести свое счастье на небесах?»

По ритуалу перед моментом обрезания отец мальчика собирал многочисленных родственников, друзей и соседей, которым предлагал скудное угощение. Главным яством небогатого стола был циркач-коахин, развлекающий своими историями гостей.

Он, в подбитой шелковыми заплатами истертой галабее, в очень старой чалме, сидел на перевернутом барабане и нараспев причитал: «Не позволяйте писать книгу вашей судьбы никому, кроме Аллаха. И тем более не позволяйте читать ее другим. Ибо когда вы читаете, вы в то же время пишете ее невидимыми закрепляющими чернилами».

Коахин говорил, в то время как его спутница, обезьяна, вытворяла различные фокусы.

Заинтересовавшийся представлением, Омар уселся на низенький табурет и стал наблюдать то за обезьяной, то за коахином, который говорил: «Страсть к выразительности и подражание свойственно всему живому. Посмотрите, как кружится моя Чи-Чи, то подойдет к зеркалу, играя в самопознание, то подбежит к вам, играя в любопытство. Она подпрыгивает и куражится не ради куска хлеба, а чтобы развлечь вас, пока не умрет в полном истощении, и тогда ее место займет другой актер. Я, дервиш ордена мутаборитов Аббат, ходил с ослом, попугаем и обезьяной, пока не понял, что они мои ум, душа, тело. Я, как и вы все, человек-оркестр, бременский музыкант, двуличная натура. Я странник с востока и запада, я всегда изображаю другого. Моя душа ничем не лучше, чем душа обезьяны, подражающей другому».

Омар слушал, опустив голову. Он скорее был склонен согласиться с коахином, чем вступить с ним в мысленный спор. За один день он перестал изображать туриста, довольного жизнью, и стал изображать страдающего бродягу. Его нет, а есть только состояния, которые ниспосланы ему свыше. И эти состояния он должен сыграть до конца. Нет никакого Омара Чилима, настоящего и конечного, а есть влюбленный то в Приму, то в Гюляр Чилим Омар.

И словно в подтверждение мыслей последнего коахин Аббат продолжал наставлять: «Пейте, веселитесь, дорогие гости, примите на себя роль богачей и тунеядцев. Помните, нет ничего выше празднества и искусства. Искусство появилось, когда на земле появились птицы и цветы, звери и камни, и все вместе начали радоваться новому дню жизни.

Наш шейх Буль-Буль Вали утверждал: “Любой человек, животное, растение суть актеры, ибо воплощают в себе кого-то другого. Когда мы играем, мы всегда играем другого – того, кто выше нас. Мы всегда несем в себе другого. Нас как таковых нет. Мы вмещаем в себя, несем в себе весь микро– и макрокосм. Мы одновременно и камни, и растения, и звери.

Помните, мы всегда несем в себе другого. И потому – нет никакой души, есть только Он. Либо душа есть у всего, либо искусство, которое появилось сначала у животных, камней и растений, передается нам свыше. Мимикрия проявляется везде и во всем. Она, как и подражательство, дарована всему миру в равной степени. Они наш путь в небо».