Дай мне руку, тьма - Деннис Лихэйн

Мне показалось, что мои гортань и язык посыпаны песком, и я никак не мог выжать из себя хоть немного слюны, чтобы смочить их.

— Сын Дайандры Уоррен погиб потому, что она вас посадила. Насчет этого я знаю. А что другие жертвы?

Он стал что-то напевать себе под нос, поначалу довольно тихо, так что я не мог разобрать мелодию, пока он не опустил голову, подбавив громкости.

— Зовите клоунов скорей…

— Так как с другими жертвами? — повторил я. — Почему они погибли, Алек?

— Разве это не рай земной… — пел он.

— Вы вызвали меня сюда по какой-то причине, — сказал я.

— Ты, конечно, согласен со мной…

— Почему они умерли, Алек? — спросил я.

— Если кто-то все плачет и ноет… — Голос Алека был высоким и тонким. — Если кто-то страдает от боли…

— Заключенный Хардимен…

— Зовите клоунов скорей…

Я посмотрел на Долквиста, затем на Лифа.

Хардимен помахал мне пальцем.

— Не волнуйтесь, — пел он, — они уже здесь.

И он рассмеялся. Смех его был резким, голосовые связки сильно напряжены, рот широко открыт, плевки разлетались по всем углам, а глаза округлялись все больше, когда останавливались на мне. Весь воздух в камере, казалось, уходит в рот Хардимена и будет наполнять его легкие до тех пор, пока не надует тело, как шар, нам же не останется ничего другого, как задохнуться в безвоздушном пространстве.

Затем его рот, наконец, захлопнулся, глаза потускнели, и он снова выглядел вежливым и рассудительным, как провинциальная библиотекарша.

— Зачем вы меня вызвали сюда, Алек?

— Вы все-таки прилизали свой чубчик, Патрик.

— Что?

Хардимен, повернувшись, обратился к Лифу.

— У Патрика в детстве был дурацкий чубчик, ну, такой вихор, вот здесь, ближе к затылку. Он у него торчал, как сломанный палец.

Я едва сдержал желание протянуть руку к голове и пригладить вихор, которого у меня не было уже много лет. Внезапно я почувствовал холод в желудке и непонятную слабость.

— Зачем вы вызвали меня сюда? У вас была возможность поговорить с доброй тысячей полицейских, с таким же количеством федералов, но…

— Если я заявлю, что моя кровь отравлена, и не кем-нибудь, а правительством, или что альфа-лучи из других галактик наделяют меня особыми способностями, или что я был насильно превращен в гомосексуалиста собственной матерью, — что вы скажете на это?

— Я не знаю, что вам сказать.

— Разумеется, нет. Потому что вам ничего не известно, и потом все это неправда, но даже если бы было правдой, все это не имеет отношения к делу. Что, если я скажу вам, что я бог?

— Который?

— Единственный.

— Я бы удивился, почему бог запер себя самого в стенах тюрьмы и почему не сотворит чудо и не выдворит себя отсюда.

Он улыбнулся.

— Очень хорошо. Немного поверхностно, но таков ваш характер.

— А каков ваш?

— Мой характер?

Я кивнул.

Он посмотрел на Лифа.

— Что, у нас на этой неделе снова жареные цыплята?

— В пятницу, — ответил Лиф.

Хардимен кивнул:

— Хорошо. Люблю жареных цыплят. Патрик, приятно было встретиться. Забегайте еще.

Лиф посмотрел на меня и пожал плечами.

— Конец свидания.

Я сказал:

— Погодите.

Хардимен рассмеялся.

— Свидание окончено, Патрик.

Первым встал Долквист, через минуту я.

— Доктор Долквист, — сказал Хардимен, — передайте от меня привет королеве Джудит.

Долквист направился к выходу.

Я пошел вслед за ним, рассматривая тюремные решетки и чувствуя, как они хватают и держат меня, лишая возможности вновь увидеть внешний мир, запирая меня здесь вместе с Хардименом.

Лиф подошел к выходу и достал ключ. Все мы втроем стояли спиной к Хардимену.

И тут он прошептал:

— Ваш отец был одним из тех пчел.

Я повернулся, но он уже смотрел на меня невозмутимо и безучастно.

— Что это было?

Он кивнул и закрыл глаза, барабаня кончиками пальцев скованных рук по столу. Когда он заговорил, его голос, казалось, исходил откуда-то из углов, из потолка комнаты, от решеток — одним словом, откуда угодно, только не из его рта.

— Я сказал: «Изувечьте их, Патрик. Убейте всех до одного».

Он поджал губы, мы постояли в ожидании, но тщетно. Минута прошла в полной тишине, а он находился в том же состоянии, только легкая дрожь гуляла по его обтягивающей бледной коже.

Когда дверь открылась и мы вышли в коридор блока С, пройдя мимо двух стражей у входа, Алек Хардимен запел: «Изувечьте их, Патрик. Убейте их всех!» Голос его был тонким, но мощным и сильным, и создавалось ощущение, что мы слушаем арию.

— Изувечьте их, Патрик.

Слова неслись по тюремному коридору, как пение птицы.

— Убейте всех до одного.