Чужое лицо - Энн Перри

Тронутый его словами, Доулиш, не раздумывая, пожал протянутую ему руку.

— Спасибо.

И лишь когда Монк вышел, до мистера Доулиша дошло, что он, джентльмен, только что пожал руку полицейскому.

Тем вечером Монк впервые почувствовал, что Грей как личность ему небезразличен. Он сидел в своей тихой комнате, куда доносились лишь приглушенные звуки с улицы. Сердечная привязанность четы Доулиш и упоминание, что Джосселин платил чужие долги, поведали о нем куда больше, чем горе матери или воспоминания соседей. Майор Грей не растратил жизнь на пустые сожаления о том, что менее одаренные братья по праву первородства отняли у него богатство и титул, что слабая по натуре девушка не решилась пойти против воли родителей и предпочла Джосселину Лоуэла. Вероятно, она и сама была не прочь стать женой лорда?

Шелбурны вели светскую жизнь, были всем обеспечены и старались не обращать внимания на чужое горе. При виде нищего, больного или калеки всегда можно перейти на другую сторону улицы, поскольку заботиться об этих людях — обязанность правительства, а утешать — священный долг церкви.

Высшее общество диктует строгие законы: оно предписывает, как следует проводить время, оно требует безукоризненных манер и вкуса во всем, оно определяет узкий круг друзей… Но каково было Джосселину Грею снова столкнуться с этим искусственным миром после кровавого сражения под Балаклавой, обмороженных трупов на подступах к Севастополю, отчаянной борьбы за жизнь на больничной койке!

На улице прогремели колеса экипажа, и какая-то шумная компания разразилась хохотом.

Монк представил себе чувства Грея, возвратившегося в Англию. Родственники, спрятавшиеся от страшной правды за патриотическими статьями в газетах, должны были показаться ему незнакомцами, достойными жалости и презрения.

Монк и сам пережил нечто подобное — после посещения трущоб, притаившихся в какой-нибудь сотне ярдов от ярко освещенных улиц, по которым джентльмены катили в собственных экипажах на званые обеды. В одной комнате ночлежки, без отопления и элементарных удобств, обитали по двенадцать-пятнадцать человек разного пола и возраста. Он видел там малолетних проституток с усталыми и старыми, как сам грех, глазами, тела, изуродованные венерическими болезнями, детей, замерзших насмерть в придорожных канавах. Стоит ли удивляться тому, что все эти люди воровали или же продавали за несколько пенсов свое тело — единственную свою собственность!

Откуда взялось это воспоминание, если он не мог вызвать в памяти даже лицо отца? Должно быть, первое посещение ночлежек оставило глубокий шрам в его сердце. Возможно, Монку давали силы именно гнев и сострадание, а вовсе не честолюбие, не желание подражать во всем человеку, имя и голос которого он забыл. Дай бог, чтобы так оно и оказалось! Это примирило бы его с самим собой.

Чувствовал ли то же самое Грей?

Монку предстояло не просто раскрыть преступление; он должен был отомстить за Джосселина.

Кроме того, нужно поднять дело Лэттерли. Перед тем как посетить миссис Лэттерли, необходимо узнать, в чем он обещал ей помочь — и не смог. Он должен с ней встретиться. Снова увидеть ее лицо, услышать ее голос и хотя бы на короткое время завладеть ее вниманием.

Вторично просматривать дела не имело смысла — он уже изучил их до последнего листка. Поэтому Монк прямиком направился к Ранкорну.

— Доброе утро, Монк. — Приветствие прозвучало бодро, глаза Ранкорна блеснули. На этот раз суперинтендант стоял у окна, и лицо его, обычно бледное, было тронуто легким румянцем, как после хорошей прогулки на свежем воздухе. — Как продвигается дело Грея? Можно что-нибудь подкинуть газетчикам? Они, как вам известно, продолжают на нас наседать. — Ранкорн фыркнул и полез за сигарой в карман. — Скоро они потребуют нашей крови. Полетят головы, Монк!

Поза, в которой он стоял, слегка приподнятые плечи, вздернутый подбородок — все выражало глубокое удовлетворение, и это не ускользнуло от внимания Монка.

— Да, сэр, думаю, так оно и будет, — согласился он. — Но, как вы изволили заметить неделю назад, это расследование может вытащить на свет весьма неприятные обстоятельства. Мне не хотелось бы выступать с опрометчивыми заявлениями, не имея твердых доказательств.

— Вы вообще обнаружили хоть что-нибудь? — Лицо Ранкорна стало серьезным, хотя чувствовалось, что он по-прежнему уверен в неминуемом поражении Монка. — Или зашли в тупик, как Лэмб?

— В настоящий момент все говорит о том, что преступление как-то связано с семьей Грея, сэр, — как можно более спокойно ответил Монк. Его не покидало болезненное подозрение, что Ранкорн знает все заранее и наслаждается этим. — Между братьями имелись определенные трения, — продолжал он. — Нынешняя леди Шелбурн была обручена с Джосселином, а вышла за Лоуэла…

— Вряд ли это могло стать мотивом убийства, — презрительно заметил Ранкорн. — Вот если бы погиб Лоуэл — тогда другое дело.

Монк подавил раздражение. Он чувствовал, что Ранкорн нарочно его провоцирует. Несомненно, отношения их в прошлом были весьма натянутые. Странно, что Монк не понял этого с самого начала.

— Не совсем так, — заметил он. — Леди, кажется, предпочитала Джосселина, и единственный ребенок, зачатый еще до отъезда майора Грея в Крым, больше похож на него, чем на Лоуэла.

Лицо Ранкорна на миг осунулось, но тут же снова расплылось в улыбке. Сигару он так и не зажег.

— Вот как? Да… Но я предупреждал вас, что дело скверное, не правда ли? Будьте осторожны, Монк. Один неверный шаг в Шелбурн-Холле, и почетное семейство добьется вашего увольнения еще до того, как вы возвратитесь в Лондон.

«К твоей несказанной радости», — подумал Монк.

— Совершенно верно, сэр, — произнес он вслух. — Поэтому газетчикам пока ничего сообщать не стоит. Я, собственно, пришел спросить вас насчет дела Лэттерли…

— Лэттерли? Да что у вас там за чертовщина с этим делом? Бедняга покончил с собой. — Ранкорн прошелся по кабинету и сел за стол, обшаривая ящик в поисках спичек. — Пусть этим занимается церковь, мы-то тут при чем? У вас не найдется спичек, Монк? Не можем же мы принимать всерьез фантазии потрясенной горем женщины! А… Не беспокойтесь, спички нашлись. — Он прикурил и запыхтел сигарой. — Джентльмен ввязался в аферу, посоветовал всем своим друзьям вложить туда деньги, а когда предприятие лопнуло — не вынес позора. Кто-то назовет это трусостью, кто-то — благородным поступком. — Он выдохнул струю дыма и взглянул на Монка. — По-моему, глупость. Но эти джентльмены удивительно чувствительны, когда речь заходит об их добром имени. Некоторые держат слуг только для званых обедов, выставляют по шесть перемен блюд, а все остальное время живут впроголодь. Растапливают для гостей все камины, а потом коченеют от холода. Гордость — дурной советчик. — Глаза его довольно блеснули. — Запомните это, Монк.

Он взглянул на лежащие перед ним бумаги.

— Что, черт возьми, вас беспокоит в деле Лэттерли? Займитесь Греем, нам необходимо выяснить правду, какой бы она ни была. Публика ждать не хочет, вопрос уже поднимался в палате лордов. Вам это известно?