Восьмой круг. Златовласка. Лед - Эд Макбейн

— В таком случае оставь эту тему.

— Почему ты все обрываешь меня? — раздраженно спросила Рут. — Я хочу, чтобы ты понял… а, ладно. Давай вернемся к миссис Дональдсон. Должна сказать, она была гораздо лучшей собеседницей, чем ты сейчас.

Она обладала способностью успокоить его так же быстро, как привести в гнев, и это осознание было Мюррею приятно.

— Хорошо, — сказал он, — она из никчемной семьи в Техасе, державшей во дворе коз, к шестнадцати годам не могла больше терпеть ни коз, ни семью, поэтому решила выйти замуж за миллионера. Естественно, поехала в Даллас.

— Естественно. А этот Дональдсон был миллионером. Козлом другой масти, можешь сказать.

— Нет, можешь ты. Но миллионером он был действительно. Она работала у него в конторе, он начал проявлять к ней отеческий интерес, потом интерес другого рода, однажды вечером они напились и поспешили сочетаться браком. Странно, тогда она не была победительницей никакого конкурса красоты, выглядела далеко не так, как сейчас, и все-таки он женился на ней. Она думает — потому, что была девственницей, и он понял, что может заполучить ее, только взяв замуж. Для людей типа Дональдсона очень важно prima noctis^[34], понимаешь, что я имею в виду. Они могут заполучить почти любую женщину, какую захотят, но чтобы потекли слюнки, им нужен несорванный плод на верху дерева. И то, что это может быть неотесанная семнадцатилетняя девушка, видимо, значения не имеет. По крайней мере, не имело в данном случае.

В общем, сказала она, поначалу было все замечательно. Она хотела быть превосходной домохозяйкой, каких видишь в журнальных рекламах — это было нетрудно, так как работу за нее делала группа мексиканок, а он был любящим мужем и, казалось, получал от этого большое удовольствие. Конечно, в то время она не знала, что, когда он уезжал по делам — а уезжал часто, — делами его всегда были женщины.

Она не знала этого, пока они не поехали в Нью-Йорк, и тут он пустился во все тяжкие. Не знаю, было ли ему все равно, узнает она или нет, или он надеялся, что не узнает, но как ей было не узнать? В газетах она читает только «колонки сплетен», а он был сущей находкой для журналистов, ведущих эти колонки. Своих любовных похождений он не скрывал.

Поэтому в один прекрасный день, не говоря мужу ни слова, она отыскала в телефонной книге номер адвоката. На ее счастье, адвокат пользовался услугами нашего агентства, и вот так я познакомился с ней. Я был вместе с ней и фотографом, когда Дональдсона застали с любовницей, и видел, как на нее это подействовало. Вот почему я сказал, что это причинило ей больше страданий.

— Ненадолго, — сказала Рут. — Похоже, она прекрасно оправилась от этого.

— Я веду к тому, что она не оправилась. Именно это сделало ее такой, какой она стала сейчас.

— Но какой бы сейчас ни была, — заговорила язвительно Рут, — она явно обожает мужчин; прямо-таки из кожи лезет возле них от любви и преданности. Если неверность мужа действительно что-то значит, то подействовала бы противоположным образом, разве не так? Вызвала бы у нее презрение к мужчинам.

— Нет, не вызвала бы. У тебя на этот счет блестящая теория, но она неприложима к миссис Дональдсон. Презирает она только себя. Скажи я ей это в лицо, она назвала бы меня лжецом и была бы уверена в своей правоте, но это очевидная правда. В глубине души она чувствует себя неполноценной. Считает, что должна была предоставить в браке что-то — может, сексуально, может, интеллектуально, не важно, — но не предоставила. Поэтому то, что она делала с Гриффитом, что делает теперь с Алексом, представляет собой сверхкомпенсацию. Выбирает мужчину, которым восхищается, и, клянусь богом, старается доказать себе, что может быть для него превосходной парой. Незаменимой женщиной. Вот что сделал с ней Дональдсон — выбил из-под нее опору.

Рут посмотрела на него с любопытством.

— Она тебе очень нравится, правда?

— Не знаю. Я жалею ее. Насколько может нравиться человек, которого жалеешь?

Он нарочно метил этой фразой в цель, мысль о ее связи с Ландином, о необходимости разорвать эту связь, бросить Ландина в чистилище внезапно охватила его, как физический голод. Но Рут лишь продолжала оценивающе смотреть на него, уголок губ со шрамом растянулся в легкую кривую улыбку.

— Совершенно расколотая личность, — сказала она наконец, и он понял, что промахнулся.

— Спасибо, — сказал он. — И ранимая. Не забывай этого.

— И ранимая, — сказала она.

Остальную часть пути к дому Рут была погружена в свои мысли, и Мюррей мог только задаваться вопросом, что это за мысли, не смея вторгаться в них. Путь был безмолвным, но приятным для него, потому что, когда они переходили улицу возле Юнион-сквер под угрожающим светом фар поздних машин, он взял ее под руку, и она не отдернула руки, не возразила. «По крайней мере, — сказал он себе, — я до такой степени добился физического обладания», и мысленно улыбнулся тому, что сказал бы Фрэнк Конми о своеобразной любовной игре, какую он вел, и окольном пути, каким вынужден был вести ее шаг за шагом.

Фрэнк Конми всегда утверждал — используя англосаксонские архаичные выражения, — что существует всего один вопрос, который нужно задать женщине, если хочешь ее, а она пусть ответит — да или нет, даст или не даст, никаких ухаживаний и никакой беготни, никаких серенад под ее окном, никаких поездок по парку в карете, запряженной дурно пахнущей лошадью, но да или нет, и если нет, то и черт с ней. Любовь, считал Фрэнк, — биологическая потребность с красивой этикеткой. Нечто придуманное людьми, которые писали популярную музыку или рекламные объявления, помогающие сбыть свой товар. И каждого, кто сомневается в этом, нужно запереть для его же блага, пока он не оказался с обручальным кольцом в носу, которого ведут, как быка, на бойню.

Поскольку Фрэнк не терпел, когда оспаривают его мнение, и это мнение казалось подкрепленным логикой, Мюррей особенно над ним не задумывался, но воспринимал его как мудрость для душевного блага ученика. Но теперь подумал и вспомнил, как выглядел Фрэнк, его излагая — большое лицо, красное от прилива крови, одна рука расплескивает бренди из суженного кверху бокала, другая резко рубит воздух в подтверждение сказанного, голос убедительно гремит — и нашел эту мысль слегка неприятной. Может, Фрэнк тогда говорил дельно, но ощущение руки Рут в своей руке делало его мысль раздражающей, жесткой, ничтожной, а думать о Фрэнке так было мучительно. Но ничего не поделаешь. Вот тебе и Конми, старый философ, с неловкостью подумал Мюррей.

У двери дома Рут порылась в сумочке в поисках ключа, потом неожиданно взглянула на Мюррея и сказала:

— Знаешь, что-то все-таки есть в этом фрейдистском взгляде. Я говорю о забывании того, что подсознательно хочешь забыть. С тем, что я хотела сказать тебе на вечеринке, произошло это самое. Я только что вспомнила, что это было.

— Превосходно. Но если не хочешь об этом говорить…