Загадка лондонского Мясника - Тони Парсонс

На следующий вечер мы вернулись к «Нерею». На этот раз галерея была открыта, правда, особой разницы я не заметил. Внутри стояла женщина с короткой стрижкой и отрешенно смотрела на пустую улицу. Из двух пейзажей она не продала ни одного.

– Можете войти со мной, – предложил я Эди.

– Вы очень добры.

– Но вопросы буду задавать я.

– А что делать мне?

– Подскажете, если я что-то упущу.

* * *

– Мистер Дункан присылает немного работ, – сказала владелица галереи, худощавая блондинка в очках с черной оправой.

Эта хрупкая, по-своему привлекательная женщина вела себя очаровательно, но ровно настолько, чтобы от меня отделаться.

– Боюсь, он немного замкнут. Не выставляется, не дает интервью. Все свои работы продает частным лицам, на рынок они почти не попадают. Если вы оставите мне визитку, я запишу ваш адрес и телефон.

– Мне очень нравятся его работы, – повторил я уже не в первый раз.

И это была чистая правда. Никто не умел писать, как Эдвард Дункан. Я знал этот город, пусть даже видел его только во снах.

Однако владелице галереи было все равно, что мне нравится, а что нет.

– Пожалуйста, оставьте свои контакты, – повторила она уже не так любезно.

Эди рассматривала холсты на стенах – в основном загородные виды, утопающие в зелени. Похоже, такие вещи пользовались спросом.

– На что он живет? – спросила Эди.

– Простите?

– Откуда мистер Дункан берет деньги? Если он почти не пишет, продает мало картин и не особенно старается заработать, чем же он платит за квартиру?

– За квартиру? – Хозяйка удивленно взглянула на Эди, а та внимательно посмотрела на нее. – Кажется, у его семьи были какие-то сбережения.

– Ах, вот оно что.

– У нас есть и другие интересные работы из области современного искусства.

Женщина подала мне визитку.

– «Нерей» принадлежит вам? – спросила Эди.

– Моей матери.

Рен подумала немного:

– Ваш отец – граф. Тогда мать – леди? Правильно?

Женщина больше не улыбалась.

– Вы не коллекционеры. Вы – журналюги. Убирайтесь! Убирайтесь или я вызову полицию!

Я смотрел на ее визитку. Достопочтенная Крис Хюльтен. Галерея «Нерей».

И тут я понял то, что Рен заметила сразу. Крис – сокращенное «Крессида», Хюльтен – фамилия немецкого художника, за которого она вышла в девятнадцать лет и с которым развелась в двадцать пять. Не смогла отказаться от «достопочтенной». Это ее и выдало. Крессида Сатклиф. Единственная дочь графа Браутонского и сестра покойного Джеймса Сатклифа.

На улице я взялся за кованую ограду, посмотрел вверх. Эди стояла рядом. Я присел на корточки, порылся в осколках бутылок. «Перони». Итальянское пиво.

Под ногами хрустело битое стекло.

– Мы кое-что упустили из виду, – сказал я. – Идем на второй этаж. Там живет мертвый.

* * *

Я поднялся по узкой лестнице.

Дверь была не заперта. Внизу госпожа Хюльтен спорила с Эди. Умолкла, когда та показала ей удостоверение, и снова принялась возмущаться.

Я вошел в маленькую комнату, заполненную картинами. Все они были развернуты лицом к стене. Пахло свежей краской. В центре, у мольберта с чистым холстом, стоял мужчина.

– Здравствуйте, Джеймс, – сказал я.

Сатклиф оказался обрюзгшим, как все старые пьяницы, бородачом. В нем не осталось ничего от серьезного красивого мальчика в темных очках. Густые черные волосы поседели и поредели. Когда-то он зачесывал их назад, а теперь они падали на плечи и спину его мешковатой блузы.

– Привет, – ответил художник.

– Детектив Вулф, – представился я и добавил, услышав за спиной шаги: – Стажер, детектив Эди Рен. Можно с вами поговорить?

Следом за Эди в комнату влетела Крессида.

– Еще хуже, чем я думала! – воскликнула она. – Не сороки, а свиньи.

Я взглянул на женщину, вспомнив о ее бурном прошлом, и снова повернулся к Джеймсу:

– Мне нравятся ваши картины. И ранние, и поздние, с городом в сумерках.

– Спасибо.