Погоня - Кирилл Шелестов

— Я уже зондировал почву, — пояснил Лихачев. — На всякий случай...

— Похвальная предусмотрительность, — саркастически заметил Калошин. — Наступление еще не начали, но пути к отступлению уже подготовили.

— Ни в коем случае! — по-военному отрубил Матрешин. — В этом вопросе мы пойдем до конца.

— Молодцы, — похвалил Коржаков. — Ну, а этого борца за свободу куда определим?

Это было сказано обо мне. У меня перехватило дыхание. Лицо Калошина оставалось непроницаемым. Матрешин заерзал. Ему явно хотелось реабилитироваться каким-нибудь решительным заверением, но чутье опытного интригана, свойственное высокопоставленным чиновникам, подсказывало ему, что в кабинет к Коржакову люди случайно не попадают. И уж если человек здесь оказался, то сплеча рубить ему голову не следует, даже если эта голова в бинтах и зеленке. Он облизнул губы.

— Как скажете, так и поступим, — наконец произнес он. — Велите казнить, казним. Велите помиловать, помилуем.

— А что у вас против него? — полюбопытствовал Коржаков.

— Соучастие в преступлении, противодействие следствию, угрозы свидетелям, — принялся перечислять Лихачев. — Пострадавшего Сырцова, кстати, как раз он и запугивал, причем с этой целью незаконно проник в больницу, где тот находился.

С моей точки зрения, вся эта высосанная из пальца чушь не стоила и упоминания. Я с трудом удержал себя от возражений.

— Неплохо потрудился, — кивнул Коржаков.

Лихачев приободрился:

— Будучи доверенным лицом Храповицкого, Андрей Дмитриевич отвечал за связи с организованными преступными группировками. В частности, есть подозрение, что он лично участвовал в ликвидации криминального авторитета по прозвищу Бабай. В настоящее время это дело расследуется областной прокуратурой и отделом по борьбе с организованной преступностью.

— Еще и бандит, — покачал головой Коржаков.

— Ну и само собой уход от налогов. Больше миллиона долларов у него во время обыска нашли.

— Прилично.

— Годиков на пять, — подытожил Лихачев.

Коржаков подумал.

— Значит, быть по сему! — объявил он. — Оформляйте красавца.

У меня поплыло в глазах. Я никак не ожидал такого исхода. Зачем было тащить меня сюда, если все решалось без моего участия?

— Можно мне кое-что пояснить? — начал я звенящим голосом.

— Следователю пояснишь, — отмахнулся Коржаков.

Калошин издал смешок, похожий на козлиное блеяние.

Матрешин угодливо подхватил. Лихачев торжествовал.

— Чаю еще хотите? — спросил Коржаков, как ни в чем не бывало.

— Можно, — отозвался Матрешин. Он расслабился и непринужденно откинулся на стуле.

Я закусил губу, чтобы ничего не сказать. Кровь в голове пульсировала так, что казалось, швы под бинтами вот-вот разойдутся.

Секретарша принесла чай и переменила чашки. Коржаков сделал несколько неторопливых глотков. Он упорно не смотрел в мою сторону.

— Вот только Борису Николаевичу что объяснять?.. — произнес он будто про себя. — Ума не приложу...

— В каком смысле? — все еще улыбаясь, поинтересовался Калошин.

— Он ведь спрашивал про него, — пояснил Коржаков. — Про красавца про этого недобитого.

— Борис Николаевич?! — недоверчиво повторил Калошин. — Кого спрашивал?

— Да меня, меня спрашивал, кого ж еще? Тут ведь история недавно приключилась, хоть плачь, хоть смейся! Когда Борис Николаевич в Уральск летал в начале ноября, какая-то дамочка, чиновница местная, обрадовалась, что сам президент к ним пожаловал, от счастья перебрала на банкете водочки и сверзилась с корабля. То есть буквально за борт бултыхнулась. Ну и давай тонуть. Барахтается, кричит, а вокруг темно, не видно не зги. Все, конечно, мечутся, но прыгать за ней в речку никто не торопится — и холодно и страшно. Борис Николаевич так рассердился, что чуть было сам за борт не сиганул... характер-то у него дай бог — настоящий русский мужик...

В общем, полный переполох, и тут откуда ни возьмись Решетов! Слова худого не говоря, прыг в воду! Вытащил дамочку, проявил геройство. Борис Николаевич хотел его похвалить, руку пожать, а он уже куда-то пропал. Борис Николаевич о нем спрашивает, а местные начальники только мычат, мол, не знаем, кто таков, в списках приглашенных не значится. Ну, Борис Николаевич понял, что хитрят, скрывают от него что-то. Углубляться он не стал, а как вернулся, вызвал меня и поручил во всем разобраться. Ловить да на чистую воду выводить это, как вы, Юрий Мефодиевич, выражаетесь, моя епархия. Вот он и велел: спасателя найти и прямо к нему доставить.

Рассказ Коржакова произвел сильное впечатление. Радость победы угасла на чиновных лицах. Все сидели, потускневшие и пристыженные, не глядя ни на меня, ни друг на друга. Я сам был поражен, хотя не мог понять, каким образом Коржаков узнал про эту историю. Удовлетворенный эффектом, Коржаков прихлебнул чай:

— Вот и посоветуйте: как быть? Я бы, конечно, скрыл от Бориса Николаевича, что мы этого героя в тюрьму сажаем. Но боюсь, кто-нибудь проболтается, тогда всем несдобровать. Еще и в сговоре обвинят. Может, лучше как есть ему выложить? Дескать, парня нашли, не волнуйтесь, и в тюрьму его определили по ходатайству Мат-решина с Лихачевым. Он, знаете ли, пил, курил, матом ругался и к девкам приставал, двести томов они на него нарыли, все в таком роде. Короче, настоящий уголовник, по всей России страшнее не сыскать.

— Александр Васильевич! — взмолился перепуганный Матрешин. — Да зачем же вы так?! Да когда же мы против президента шли? Мы эти обвинения хоть завтра снимем!

— Как же ты снимешь такие серьезные обвинения? — усомнился Коржаков.

— Даже не беспокойтесь! — тараторил Матрешин, не обращая внимания на издевательский тон Коржакова. — Раз Борис Николаевич лично его отметил... Мы, со своей стороны, не подведем... Если надо — характеристику ему дадим... по месту работы...

Калошин даже скривился — подобное поведение он явно находил неприличным.

— А как же миллион долларов? — напомнил Коржаков.

— Вернем! Завтра же вернем! Зачем нам его деньги?

— Завтра не получится, — угрюмо возразил Лихачев.

— А я говорю, получится! — сердито прикрикнул на него Матрешин. — Лично вернешь и мне доложишь! Лично! Понял меня?

— Так точно, — нехотя выдавил из себя Лихачев.

— На вашем месте я бы извинился, — вдруг проговорил Калошин скрипучим голосом. Он смотрел на бедного Матрешина с такой брезгливой неприязнью, словно тот один был во всем виноват.

— Само собой! — поспешно закивал Матрешин. — Я извиняюсь, Юрий Мефодиевич! И перед вами, и перед Алексей Степановичем, что не сумел дать ситуации правильную политическую оценку. Поставил всех в неловкое положение. Хотел как лучше... Напартачил, так сказать...